Кудесница для князя
Шрифт:
А воин на её слова лишь улыбнулся снисходительно, как малому дитю, которое упорствует в давно наскучившей всем забаве.
– Не переживай, пташка, ничего со мной не случится.
Он вдруг коснулся ладонью её щеки, погладил большим пальцем, тронув уголок губ. А лицо его стало серьёзным и задумчивым.
– Так куда ты в ночь пошёл? – вмиг пересохшим языком проговорила Таскув, отстраняясь.
– Не спится, вот и пройтись решил.
И улыбнулся снова, ласково, успокаивающе. Врёт. Как пить дать. Но более ничего выспрашивать она не взялась. Пусть идет себе, а она проследит тихонько, чего это он задумал. Только убедить его надо, что в лагерь вернуться решила.
– Может, со мной пройдёшься? – совершенно неожиданно предложил Смилан, качнув головой вдоль тропы. И добавил, расширив глаза, словно от испуга: – А то и правда забреду, куда не следует.
И за руку взял, сжал крепко в своей, будто никуда теперь и отпускать не собирался. Таскув глянула, пытаясь понять, в чём подвох, но ясные глаза воина смотрели так безмятежно, что все сомнения таяли в голове. И волнующее тепло разбегалось по телу от его прикосновения. Слишком волнующее – нехорошо. И она высвободилась, проворчав:
– Ну, пойдём. Тебе же лучше.
Они пошли по едва видной в темноте дорожке: ладно хоть свет луны позволял что-то разглядеть под ногами. Таскув шла впереди, ощущая спиной неподвижный и изучающий взгляд Смилана. Как теперь, унял он свое недоверие после принесения жертвы на Ойка-Сяхыл? Или по-прежнему ждёт, что она обманет, ведь никто не мог проверить, чем тот ритуал обернулся, и не умер ли всё же Ижеслав, пока они среди гор скитаются. И казалось, хочет воин что-то спросить, а молчит всё равно. И верно, чего вдруг им по душам разговаривать? Но воеводов сын вдруг вздохнул.
– Ты, верно, очень любишь своего охотника, раз решилась против рода пойти?
Вот, значит, какой вопрос на языке у него вертелся – аж воздух раскаялся, какое его любопытство взяло. Таскув коротко обернулась. Смилан лишь брови приподнял, мол, разве тайна в том есть какая? Нет, верно.
– С детства, наверное… – она вновь посмотрела перед собой. – Не мыслю жизни без него. И представить не могу, что кто-то другой рядом будет…
Таскув отшвырнула носком сапога попавшую под ногу ветку. Вроде, большого откровения не сказала, а на душе стало как-то… неправильно. Словно вынула на поверхность то, что долго в самом потаённом уголке сердца хранила. Даже с Эви они о том не много разговоров вели.
Смилан тихо усмехнулся и вдруг за локоть её взял, останавливая. Встал напротив, склонив голову, но всё равно на него смотреть, так снизу вверх: высок он непривычно для вогулов. У них таких сроду не рождалось.
– Так уж прям другого и не представишь? – спросил вкрадчиво. – Может, просто других не видала?
И ладонью вверх по руке провёл, скользнул по плечу и по спине до талии. Таскув шагнула прочь, но он отстраниться не дал, к себе притянул. Застрял в груди сухой комок, вздрагивающий от гулких ударов сердца.
– Глупости ты удумал, Смилан Отомашевич. Пусти!
Но воин и не послушал: сверкнула на его лице сквозь темноту белозубая улыбка, и дыхание, горячее, дурманящее, пронеслось жаром по скуле. Таскув упёрлась ладонями ему в грудь, а он второй рукой обнял и приподнял над землёй легко, словно не весила она ничего.
– Сама ты себя не знаешь, пташка, – шепнул, прижимаясь губами к шее, и вдруг снова на ноги поставил.
Вмиг пропали его объятия – и по взмокшей спине пробежал озноб. Таскув огляделась: оказалось, что рядом никого и нет, а вокруг – лютое ломное место. Непонятно даже, как сюда забраться можно было, не сломав себе ничего. Поваленные когда-то гулявшей здесь бурей ели топорщили в стороны иссохшие корни и ветви, на которых не зеленело ни одной иголки. Над болотистой землёй стелился длинными лоскутами туман. Пахло грибами и мхом. Как назло, в небе потянулись прозрачные облака, скрадывая даже неверный свет луны. И обступила со всех сторон почти живая мгла, в глубине которой, казалось, могли бы спрятаться любые чудища.
Таскув повернулась вокруг себя, выискивая тропу – тщетно. Конечно же, нет её здесь. И не было, верно, никогда. Ладони похолодели от вмиг накрывшего ужаса: куда идти? Она задрала голову, пытаясь по звёздам понять, в какой стороне лагерь, но плотная хмарь не дала ничего увидеть. Сапоги медленно намокали, а ноги проваливались в ненадёжную мягкую топь. Коли стоять так, можно и потонуть, пожалуй. Словно в насмешку над недавними мыслями о том, что Смилана, оберег снявшего, духи в болото утащат.
Таскув, почти наощупь сделала пару шагов в сторону: лучше бы и не двигалась. Откуда ни возьмись ей наперерез выскочил уже знакомый олень с черной шкурой. Едва не налетел, но резко прянул в сторону и умчался в чащу. Таскув отшатнулась, оглядываясь, чтоб не споткнуться. Ухнул вниз не пойми откуда взявшийся овраг, покрытый сочной травой. И удержаться-то не за что! Она взмахнула руками, не успев толком ничего сообразить, и рухнула боком. Падая, больно приложилась плечом, покатилась и почти до хруста ударилась головой о лежащее на дне бревно. В ушах зазвенело, а ночная тьма и вовсе канула в непроглядную черноту. По телу разлилась невыносимая, тяготная дурнота, и, прежде чем провалиться в беспамятство, Таскув увидела на краю оврага тёмную мужскую фигуру.
***
Где-то неподалёку текла река. Слышался тихий перелив её вод, и ветер доносил на берег сырую прохладу. И откуда бы ей тут взяться? Неподалёку от лагеря муромчан стекали с гор только скудные ручьи. В вышине шумели кроны деревьев и пахло всё так же: смолянистой пихтовой хвоёй. Значит, из оврага всё же достали. Спасибо всем на свете духам, что привели спасителей, куда нужно.
Треснуло сбоку поленце в костре. Таскув, ещё не открывая глаз, пошарила рукой рядом с собой: лежала она на войлоке, а дальше – чуть влажная трава. Вокруг было необычайно тихо. Странно даже, ведь лагерь должен полниться голосами людей, если это не глубокая ночь. Но сквозь веки краснотой проникал дневной свет: стало быть, утренняя заря уже отгорела.
Таскув всё же поморгала и уставилась перед собой. Над головой раскинулось ясное, лишь чуть тронутое дымкой небо. Качались на ветру остроконечные пихтовые кроны. Она повернулась в сторону костра и едва не вздрогнула: оказалась-то в зырянском святилище. А ведь самое ближнее от Ялпынг-Нёра лежало у истока Печоры, запрятанное в глубине лесов. Далеко же её утащили! По другую сторону костра стоял на коленях перед идолами шаман Лунег, тот самый, что не так давно свататься в паул приезжал. Он гортанно и низко напевал, чертя в воздухе какие-то лишь ему ведомые знаки. То опускался к земле, то вновь выпрямлялся. Закончив, видно, обращение к богам, встал и направился к огню, зачерпывая пальцами из поясной сумы какие-то травы или зерно: издалека не видно. Скупыми взмахами бросал их себе под ноги, пока не дошёл до Таскув.
Она прикрыла глаза, прикидываясь, что всё ещё без чувств. Но сквозь ресницы размыто видела, что происходит. Лунег, опустившись на землю, взял за руку и начал обматывать вокруг запястья ровдужный шнурок, не переставая то бормотать, то петь на своём языке. Затем намотал такой же и себе.
Закончив, сел и принялся задумчиво рассматривать Таскув, положив локоть на согнутое колено.
– Я знаю, что ты очнулась, – тихо и спокойно произнёс он.
И замолчал.
Что ж, дальше тянуть глупо. Таскув открыла глаза и уставилась на него, не зная, что и делать. Так хоть рассмотреть поближе того, кто так ловко на неё морок навёл. Нездоровая желтизна окрашивала лицо шамана, на впалых щеках лежали тени, но глаза необычного для зырян серого цвета казались ясными. Единственно на них не наложил отпечаток недуг, который чёрным комком с пущенными в стороны щупальцами сидел сейчас у него в нутре.