Чтение онлайн

– Отомаш тебя к себе просит, кудесница.

Таскув запахнулась в шерстяное одеяло, которым накрылась поверх парки, чувствуя, что никак не может согреться. Словно до сих пор на ней одежды не было. И вдруг первый раз за день накрыл стыд за то, какой её Смилан поутру видел. Надо же, а раньше и не задумалась. Выходить куда-то и без того не хотелось, а теперь и вовсе лучше бы вновь улететь.

Но Таскув встала, чувствуя лёгкую дрожь в коленях, и пошла за воином. Тот заботливо довёл её до палатки воеводы, словно она не знала, куда идти. Видно, побоялся, чтобы не рухнула где по дороге. Внутри оказалось просторнее, чем в остальных укрытиях. Даже горел небольшой вырытый в земле очаг, а дым от него уходил в отверстие в крыше палатки, затянутое мелкой плетёной сеткой. Коли дождь или снег, его можно было закрыть отстегнутым сейчас куском холстины.

Отомаш и Смилан сидели у огня, рядом стояли пустые мисы и кружки: стало быть, только отвечеряли.

– Каких же мне небылиц Смилан порассказал, – наблюдая за тем, как Таскув садится напротив, протянул воевода.

И снова в голосе то ли насмешка, то ли пренебрежение. И чего же он не верит ни во что? Верно, жизнь его чудесами до поездки к вогулам не полнилась.

– Почему небылиц? Разве у вас оборотней не бывает?

Отомаш хмыкнул, покосившись на сына, который его веселья не разделил.

– Перевертени-то? Говорят, бывают. Да только я их не встречал ни разу.

– У нас тоже нечасто рождаются. И всё среди шаманов, – Таскув потёрла друг о друга озябшие ладони и протянула их к костру, поглядывая на муромчан. – Говорят, если предок, дух которого в ребёнка вселился, оборотнем был, то и ему тот дар достанется.

– А не врёшь, кудесница? – Отомаш прищурился. – Точно тот шаман тебе ничего худого не сделал? Ты смотри, отряжу людей, как до Ижеслава доедем, изловят его да объяснят, что нехорошо кудесниц княжеских воровать.

Как лихо, ведь и присвоили уже! Таскув покачала головой.

– Коли сделал бы, так вашему княжичу я помочь уже не смогла бы. Не трать силы, воевода, и людей своих не тревожь.

Отомаш вздохнул, кажется, облегчённо. И У Смилана лицо просветлело: знать, и сам не до конца ей поверил поначалу, а теперь успокоился.

Снаружи послышался отдалённый конский топот, приблизился и стих. Зазвучали мужские голоса и радостные – женщин. Таскув вскинулась было, догадавшись, что приехал Унху, но с места не двинулась. Воевода ещё не отпускал.

– Нежданно все это случилось, – вновь заговорил он, когда лёгкая суматоха в лагере стихла. – А я же так и не спросил тебя, на что нам теперь надеяться, сколько дней пути до остяков нам милостью твоих богов отмерено?

Таскув невольно посмотрела на обручье, что поблескивало из-под рукава Смилана.

– Доехать хватит с лихвой. Но мне иногда проверять надо будет, всё ли в порядке, – она помолчала, решая, рассказывать или нет. Ведь сама ещё не до конца уверена была. Но всё же добавила: – И увидела я странное во время обряда. Будто бы плотина стоит на реке жизни вашего княжича. Много хворей разных я встречала, а такой не видела. Почудилось мне в этом колдовство, сотворённое кем-то сильным.

Отомаш вдруг выпрямился, словно к оглобле его привязали. И Смилан напрягся, хмуря брови.

– О многом мы думали, а такого не ведали, – на удивление озадаченно пробормотал воевода. – И ты уже поняла, кто заклятие сотворил?

Таскув руками развела. Слишком далеко источник заклинания и тот, на кого оно легло. Тут никак не отыщешь виноватого.

– Нет. Ижеслава мне увидеть надо. Там, может, и сумею найти, откуда тянется эта нить. Но заклятие больно мудрёное и искусное. Тяжело будет.

Воевода бросил пудовый взгляд на сына, а тот и не заметил: так в мысли свои погрузился. Таскув некоторое время смотрела то на одного, то на другого, едва не подпрыгивая от нетерпения. Слышала она неподалёку голос Унху – увидеть хотела невыносимо. А сказать муромчанам ей было больше нечего.

– Что ж, спасибо тебе, светлая аги, – наконец вздохнул воевода и рукой к выходу махнул, мол, идти можешь.

Вот же, вроде, и обязан ей, на помощь уповает, а в словах и жестах Отомаша проскальзывали порой повелительность и властность. Словно воином своим или служанкой распоряжался. Привык приказы раздавать. Но всё ж неприятно.

Таскув поддёрнула подол парки и вышла. Увидела сначала Елдана, который сёдла с лошадей вместе с сыновьями снимал. Огляделась в поисках Унху. Вдруг из-за воеводовой палатки вышел сокрытый тенью человек и, схватив её за локоть, утащил прочь. Таскув едва не вскрикнула, но узнала охотника. Сердито выдернула руку из его пальцев.

– Любишь ты пугать меня.

Унху снова к себе притянул, обезоруживающе улыбаясь.

– Да Елдан глаз с меня почти не сводит. Боюсь, не пустит к тебе, коли промедлю. Ему, вишь, слово Калтащ, которое нас связало, не указ. Я ж за всю дорогу извёлся в неведении. А когда тропа та и вовсе оборвалась… Не сталось с тобой ничего дурного?

– Не сталось.

Он улыбнулся шире и наклонился было поцеловать – уже губ её коснулся. Вдруг прокатилась по хребту ледяная дрожь, а в груди колыхнулась волна тошноты. Словно недобрый кто взглянул. Разлилась по телу знакомая слабость. Зажимая рот ладонью, Таскув вывернулась из объятий и в строну отскочила. Нутро скрутило в узел, и недавняя похлебка вместе с отваром рванулась наружу. Она закашлялась, падая на колени. Всё вокруг поплыло. Испуганный Унху схватил её за плечи, бормоча что-то неразборчиво и глухо. Таскув сначала попыталась оттолкнуть его, давя новый рвотный позыв, а потом повисла в руках охотника, словно кусок болотной тины, не способная собрать себя воедино. Неужто новые отголоски полёта в облике сокола?

На шум из палатки, за которой они с Унху укрылись, выбежали Отомаш со Смиланом. Воеводов сын рванулся было подойти, но отец за руку его удержал. А из-за их спин уже показалась Евья, причитая и кляня мужиков, которые не дают девочке отдохнуть, как следует. Она едва не выцарапала Таскув из рук Унху и повела её мимо муромчан в женскую палатку.

– Что-то, гляжу, прикипаешь ты к девице-то, – послышался обрывок разговора Отомаша и Смилана. – Брось глупости! На дикарку глаз положил? Служанок в Ижеграде хватит позабавиться.

– А если не позабавиться? – процедил сын.

Воевода только фыркнул обидно.

– Ну, конечно. Оставь, я сказал. Сломаешь ей жизнь. Она ведь по наивности поверит ещё тебе…

Больше Таскув ничего не услышала. Лишь обернулась коротко и натолкнулась на взгляд Смилана. Тот сжал губы, дёрнув желваками, и вернулся в палатку.

Голоса и шум потревоженного лагеря чуть стихли, когда Евья задёрнула полог. Она помогла лечь и укрыла одеялом, заботливо подоткнув его. Внутрь заглянула Эви, но тётка отправила её за горячей водой. А сама принялась перебирать травы в тучане Таскув. Та не возражала. Сама себе помочь она сейчас не могла: как только ноги до лежанки доволокла, непонятно.