Чтение онлайн

И, в нарушение своего слова, подступил он опять к кудринскому участковому.

— Послушай, — начал Володя Рульмастер вкрадчиво и умильно, при этом глаза у него горели дрожащим блеском. — Извини… Не скажешь ли ты случайно… Утюжный машину собрался себе покупать, что ли?

— Не спрашивал у него, — моргнул Петровин. — А тебе-то что за тоска?

— Да тут… — Рульмастер отвел взгляд, покачал ногой, втянул щеки, отчего рог его сделался маленьким, сморщенным. — Дорожный мастер, кажется, деньги у Пеи-Хомячихи занял. И крупную сумму: тысячу сто.

— Это личное дело Утюжного, Шерлок Холмс ты кудринский! Ведь не украл — одолжился. С Пеей — лады у него. За часы, которые от чиха по щелям разлетелись, он с ней давно расплатился. Мне этот факт известен.

— И все ж таки…

— Вредно, однако, тебе детективы читать! Возня в мозгах от них у тебя происходит! Не обижайся только — опять пошутил..

— Хорошо, что ты поясняешь, где шутишь, а где — всерьез, — не остался в долгу Володя Рульмастер. Детективы я очень люблю.

— И версии строить. Ну, мне это по долгу службы положено, а ты-то чего? Брось шариться по темным углам, не дурмань себе голову. Что, снова ты о пропавших мехах? Так закрыли мы это темное дело. Прокурор Демешин продлял, продлял, а потом… Не поймали сразу кота за хвост — виноваты.

— Зря ты так, лейтенант, зря. Я старый уже человек, а у меня к этому «меховому делу» ни пыла, ни интереса не пропадает. Надо искать. Ищи, говорят, и обрящешь.

— Это уж что-то евангельское!

— Точно!

— Ну ладно. Ты думай, соображай, раз тебе интересно. Пытливость — полезная штука. Она не мешает даже и в пенсионном возрасте.

— Обижаешь, начальник.

— Нет, я серьезно! Смотри, примечай. А что новенького приметишь — скажешь мне. А сейчас извини. Бегу. Некогда…

Володя Рульмастер понял, что участковый его и на этот раз не принял всерьез. Даже открыто над ним посмеялся. Постояв у обочины и поулыбавшись своим затаенным мыслям, бывший кочегар вскочил в седло веломашины и, присутулившись, порулил прямиком к собственному дому.

Пею-Хомячиху Володя Рульмастер называл за глаза то «шаманной старухой», то «гадалкой», «загребалкой». Никто в Кудрине не греб так, как она. Даже Утюжный, снискавший себе после приезда сюда мнение жадного, корыстно расчетливого человека, не мог с ней идти ни в какое сравнение. Да и капитала у него не было, таких денег огромных, как у Хомячихи. Да и пил он, гулял, женщин красивых заманивал, возил их, катал, ублажал. А это — расходы, распыл: с таким расточительством тысячи не накопишь. Но стремление к богатству у Утюжного явно прорезывалось. Последние годы он тоже стал много держать скота, свиней откармливал. Одним словом, начал копить.

Володя Рульмастер за ним стал приглядывать: куда пошел, куда поехал, что привез, что отвез.

Но настоящий негласный надзор установил он за хатой Хомячихи. В течение недели он регулярно ездил мимо ограды ее, косился из-под очков на окна и двор, видел Пею растрепанной, выгоняющей поутру корову и впускающей ее вечером. Пея бегала с чугунами и ведрами, тазами и чашками. Днем, когда корова паслась, на ее попечении оставался большой кабан, которого она готовилась заколоть поближе к зиме. Кабанов Пея откармливала ежегодно, доводила их до такой степени сытости к моменту убоя, что они у нее стоять не могли, а только сидели — задышливые, обожравшиеся, настоящие бочки голимого сала. Свининой она торговала так же бойко, как и молоком, сдергивая с нуждающихся по пяти рублей за килограмм. И боже избавь, чтобы она отпустила дешевле! Дед Крымов, поражаясь скупости Пеи, как-то изрек:

— Сытая свинья, а все жрет. Богатая старуха, а все копит!

Но Хомячиха обладала еще одним отличительным свойством: ее не касались эти суды-пересуды, она не желала замечать, кто, что и где о ней говорит, являла собой пример глухоты, безразличия к общественному мнению. Может, в душе-то она и корчилась, содрогалась, однако виду не подавала. А на недуги — жаловалась, искала в людях сочувствия. Но жалобы, стоны ее все больше доходили до Винадоры: та терпеливо выслушивала, поддакивала и не возражала. С Винадорой у Пеи возникли какие-то отношения, сердобольная старушка заходила к своей скопидомной соседке, а Хомячиха к ней — никогда. Старик Крымов, прослышав о жалобах Пеи на нездоровье, фыркнул в усы и бороду и опять ёмко высказался:

— О свинье говорят в народе, что у нее ничего не болит, а она все стонет. Так и Пеюшка наша…

Володя Рульмастер чувствовал, что старания его зря не пропадут: что-то же должен он вызнать, заметить! И стал примечать, что Хомячиха сделалась больно уж суетливой, в одно место нырнет, в другое, то в магазин, то на базу. А тут — еще интереснее: ходила Пея в аэропорт к Галине Хрисанфовне, узнавала, как сделать ей бронь на самолет через Новосибирск, Москву до Кишинева. Петровина об этом Володя не оповещал, боялся, что тот опять скажет: ну и чего ты нашел во всем этом криминального? Пея и раньше часто моталась в Молдавию, везла туда коробами разный редкий товар. На этих поездках она и обогащалась, ловкая спекулянтка. За билет с бронью Пея сулила дочке Хрисанфа Мефодьевича привезти с юга плетенку сухого вина.

Все это выведывал, примечал Володя Рульмастер, не зная толком конечно, для чего и зачем. Его охватил просто какой-то зуд. В нем распухало, пучилось любопытство, не давая ни спать, ни есть, он думал только о том, что Утюжный заходил к Пее-Хомячихе неспроста.

Однажды в субботу (а жаркий был день, солнечный) Пея так забегалась по тайникам базовских складов, что забыла и про своего кабана. Тот издавал сперва стонущие, скулящие звуки, потом они стали перерастать в угрожающий храп, кабан свирепел, свирепел и так разошелся, что выбил в хлеву воротца, опрокинул, протопал по ним копытами и, гладкий, лощеный, белый, выкатился прямиком в цветущий ухоженный огород своей хозяйки. Сроду не видя такого простора, он ошалел от солнца и воздуха, обилие зелени возбудило в нем все инстинкты дикой свиньи, и давай он тут ворошить морковные, чесночные, луковичные, огуречные гряды, толок укроп и редьку, запахался в картошку — только взъерошенная щетина мелькала на его покатой хребтине между цветущей картофельной ботвы. Коротконогий, тяжелый, он по брюхо тонул во взрыхленной черноземной земле, превращаясь постепенно из белого, чистого животного в пятнистое, грязное чучело. Кабан бы, наверное, вылез, пошел бы чесать вдоль по кудринским улицам, но заплот у Пеи был плотный, крепкий, и просунуть кабану рыло было попросту некуда.

Кабан делал свое разрушительное дело в прибранном огороде своей хозяйки, когда та наконец появилась с полными сумками. Она уронила возле крыльца поклажу, хотела, наверно, так и бросить ее, но все же открыла замок, внесла покупки в сени, затем выскочила в огород с ахами, воплями:

— Оюшки! Аюшки! Да что он, нечистая сила, тут у меня понаделал! Пошел, проклятущий! Пошел во хлев!

Вот это-то чудо-диво и узрел Володя Рульмастер. Он тут же, оставив валяться велосипед, вспорхнул воробышком на заплот, умостился там на прожилине-перекладине и стал тоже кричать на кабана, показывать пальцами, подсказывать, как лучше Пелагее Мартыновне захомутать супостата. Та старалась завернуть кабана к хлеву, но настырная животина, обретшая вдруг такую свободу, не желала идти в заточение. Всхрапывая и брызжа пеной, кабан рыскал по огороду, как танк, утюжил гряды и борозды. Он дико визжал, когда попадал на задах огорода в густую крапиву. Володя Рульмастер кричал:

— Не загоняйте свинью в крапиву! Она туда не пойдет!

Володе нравилось и сидеть на заплотине, и покрикивать, и вообще наблюдать эту потешную сцену.

Пея уже из сил выбилась. Ее босые костлявые ноги (обутки слетели от беготни по ботве), перепачканные землей, сумеречно мелькали в зеленых поломанных стеблях. Теперь она выкрикивала какие-то нечленораздельные восклицания, махала руками, как полоумная, всхлипывала, точно ее одолевала простуда, насморк. Кабан то останавливался, косясь налитыми кровью глазами, то пускался опять носиться со всхрапом, мотая одуревшей башкой. Уши его лоскутами болтались по сторонам.