Чтение онлайн

Барон вдруг так закашлялся, что глаза его налились кровью. Отдышавшись, он продолжал:

– Вообще-то я не кашляю, но сегодня немного простудился; я не очень склонен к простудам, только вот осенью и ранней весной. Ну, да ничего, пройдет. Как раз позавчера я пригласил на консилиум Халубинского и Барановского{104}, и они сказали, что мне надо только беречься, и тогда я буду здоров... Спрашивал я их также (говорю это только вам!), что они думают о моей женитьбе. Они сказали, что женитьба - дело личное... Я подчеркнул, что берлинские врачи давно уже советовали мне вступить в брак. Тогда они призадумались, и кто-то из них заметил: "Очень жаль, что вы сразу же не послушались их совета..." Так что я уже твердо решил не откладывать дальше осени...

Снова его одолел кашель. Отдышавшись, он вдруг спросил изменившимся голосом:

– Вы верите в загробную жизнь?

– Почему вы спрашиваете?

– Видите ли, что ни говори, вера спасает человека от отчаяния. Я, например, понимаю, что и сам уже не буду счастлив так, как мог быть когда-то, и ей не дам полного счастья. Единственное, что утешает меня, это мысль о встрече с ней в ином, лучшем мире, где мы оба опять будем молоды. Ведь она, - прибавил он задумчиво, - и там будет моею, ибо священное писание учит: "Что вы свяжете на земле, то будет связано и на небе..." Вы, может быть, в это не верите, как и пан Охоцкий, однако признайтесь, что... иногда... вы все-таки верите и не могли бы поклясться, что так не будет?

Часы за стеной пробили полночь; барон испуганно вскочил и простился с Вокульским. Через несколько минут его астматический кашель послышался из другого конца флигеля.

Вокульский открыл окно. Возле кухни громко кукарекали петухи. В парке жалобно стонала сова; с неба сорвалась звезда и покатилась куда-то за деревья. Барон все еще кашлял.

"Неужели все влюбленные так слепы, как он?
– думал Вокульский.
– И мне, да и каждому здесь ясно, что эта девица совсем его не любит. Кажется, она даже влюблена в Старского.

Я еще не разобрался в положении, но, по всей вероятности, дело обстоит так: барышня выходит замуж ради денег, а Старский поддерживает ее решимость своими теориями. А может быть, и он немного увлекся ею? Вряд ли. Верней, она ему уже надоела, и он хочет поскорее спихнуть ее замуж. Впрочем... Нет, это было бы чудовищно... Только у публичных женщин бывают любовники, которые ими торгуют. Что за глупое предположение! Может быть, Старский в самом деле ей друг и советует так, как считает правильным. Ведь он открыто заявляет, что сам женится только на богатой. Чем плохой принцип? Не хуже других, как сказал бы Охоцкий. Правильно говорила как-то председательша, что у нынешнего поколения крепкие головы и холодные сердца; наш пример отвратил их от сентиментальности, и они верят только в силу денег, что, впрочем, свидетельствует об их рассудительности. А Старский, право же, не глуп: пожалуй, немного шалопай и бездельник, но бесспорно не глуп. Любопытно, за что с ним так круто обходится Вонсовская? Вероятно, она питает к нему слабость, а так как деньги у нее есть, то в конце концов они все-таки поженятся. Впрочем, какое мне до этого дело?..

Любопытно, почему председательша сегодня ни разу не упомянула о панне Изабелле? Ну, уж спрашивать я не стану... Мигом начали бы болтать бог знает что..."

Вокульский заснул и во сне увидел себя влюбленным и хилым бароном, а Старский играл при нем роль друга дома.

Он проснулся и рассмеялся:

– Ну, уж тут бы я сразу вылечился!

Утром он опять удил рыбу вместе с панной Фелицией и Охоцким. А когда в час дня все собрались за завтраком, Вонсовская обратилась к хозяйке дома:

– Бабушка, вы позволите оседлать двух лошадей, для меня и для пана Вокульского?
– И, обернувшись к Вокульскому, прибавила: - Мы поедем через полчаса. С этой минуты вы начинаете нести свою службу при мне.

– Вы поедете только вдвоем?
– спросила панна Фелиция, пылая румянцем.

– А разве и вы с паном Юлианом хотели бы ехать?

– Только, пожалуйста... Прошу не распоряжаться моей особой! запротестовал Охоцкий.

– Фелиция останется со мною, - вмешалась председательша.

У панны Фелиции кровь прилила к лицу и на глазах выступили слезы. Она взглянула на Вокульского - сначала сердито, потом высокомерно и, наконец, выбежала из комнаты, будто бы за платочком. Вернулась она с покрасневшим носиком и посмотрела на присутствующих, словно Мария Стюарт, прощающая своих палачей.

Ровно в два часа к крыльцу подвели двух прекрасных верховых лошадей. Вокульский подошел к своей, тотчас явилась и Вонсовская. Амазонка плотно облегала ее фигуру, статную, как у Юноны; рыжеватые волосы были собраны в тяжелый узел. Она поставила ногу на руку конюха и, как пружина, прыгнула в седло. Хлыст слегка дрожал у нее в руке.

Между тем Вокульский спокойно поправлял стремена.

– Скорее, сударь, скорее!
– торопила она, натягивая поводья; лошадь под ней танцевала и становилась на дыбы.
– За воротами поскачем галопом... Avanti, Savoya!*

___________

* Вперед, Савойя! (итал.)

Наконец Вокульский вскочил на коня, Вонсовская нетерпеливо взмахнула хлыстом - и оба тронулись в путь.

Примерно на версту от усадьбы тянулась дорога, обсаженная липами. По обе стороны серели поля, на которых кое-где еще стояли большие, как избы, скирды пшеницы. Небо было чистое, солнце светило ярко, издали доносился жалобный скрип молотилки.

Несколько минут лошади бежали рысью. Но вот Вонсовская приложила рукоять хлыста к губам, подалась вперед и полетела галопом. Вуаль развевалась за нею, как сизое крыло.

– Avanti! Avanti!

Так они мчались несколько минут. Вдруг всадница круто осадила коня; она разрумянилась и тяжело дышала.

– Хватит, - сказала она.
– Теперь поедем шагом.

Она выпрямилась и устремила пристальный взгляд на восток, где вдалеке синел лес. Аллея осталась позади, они ехали полем; кругом серели скирды хлеба и зеленели грушевые деревья.

– Скажите, - спросила вдова, - приятно наживать состояние?

– Нет, - подумав, ответил Вокульский.

– А тратить его приятно?

– Не знаю.

– Вы не знаете? А ведь о вашем состоянии рассказывают чудеса. Говорят, у вас тысяч шестьдесят годового дохода...

– Сейчас у меня значительно больше; но я очень мало трачу.

– Сколько же?

– Тысяч десять.

– Жаль. Я в прошлом году решила промотать уйму денег. Управляющий и кассир уверяют меня, будто я истратила двадцать семь тысяч... Я безумствовала - и все же не разогнала скуку... Сегодня я подумала: спрошу-ка, как чуствует себя человек, который тратит шестьдесят тысяч в год? Но вы не тратите столько. Жаль!.. Знаете что? Истратьте как-нибудь шестьдесят, нет, сто тысяч в год и скажите мне: действительно ли это дает сильные ощущения и каковы они? Хорошо?

– Заранее могу вам сказать, что не дает.

– Нет? К чему же тогда деньги? Если и сто тысяч в год не могут дать счастья, так от чего же оно зависит?

– Можно и с одной тысячей быть счастливым. Счастье каждый носит в самом себе.

– Но откуда-то оно берется...

– Нет, сударыня.

– И это говорите вы, человек столь необыкновенный!

– Если б даже я и был необыкновенным человеком, то лишь благодаря страданиям, а не счастью. И уж, во всяком случае, не благодаря расходам.