Кукла
Шрифт:
– Ты покидаешь маэстро?
– спросила ее Вонсовская.
– Это просто наглец!
– ответила панна Изабелла голосом, в котором слышался гнев.
– Очень рад, кузина, что вы так быстро раскусили этого полишинеля, заметил Охоцкий.
– Не угодно ли посидеть с нами?
Но панна Изабелла, бросив на него уничтожающий взгляд, заговорила с Мальборгом, который как раз подошел к ней, и удалилась в зал.
В дверях она глянула из-за веера на Молинари, который весело беседовал с панной Жежуховской.
– Мне кажется, любезный пан Охоцкий, что вы скорее станете нашим Коперником, чем научитесь осторожности, - сказала Вонсовская.
– Как можно при Изабелле называть этого господина полишинелем?
– Да ведь она сама назвала его наглецом!
– И все же она интересуется им.
– Ну, только, пожалуйста, не дурачьте меня. Если она не интересуется человеком, который ее боготворит...
– То как раз будет интересоваться тем, кто ее не уважает.
– Влечение к острым приправам - признак испорченного здоровья, заметил Охоцкий.
– Какая же из наших дам здорова?
– воскликнула Вонсовская, обводя презрительным взглядом зал.
– Подайте-ка мне руку и пойдем в гостиную.
В дверях они встретились с князем, который очень приветливо поздоровался с Вонсовской.
– Как вам Молинари, князь?..
– спросила она.
– У него весьма красивый тон... весьма...
– И мы будем принимать его у себя?
– Разумеется... в прихожей...
В несколько минут острота князя облетела все залы... Хозяйка дома вынуждена была внезапно покинуть гостей по причине мигрени.
Когда Вонсовская, переговариваясь по дороге со знакомыми, вошла вместе с Охоцким в гостиную, то увидела, что панна Изабелла уже снова сидит с Молинари.
– Кто из нас оказался прав?
– спросила вдова, легонько хлопнув Охоцкого веером.
– Бедный Вокульский!
– Уверяю вас, что он не такой бедный, как панна Изабелла.
– Почему?
– Если женщины любят только тех, кто их не уважает, то моя кузина очень скоро будет сходить с ума по Вокульскому.
– Вы ему расскажете?..
– возмутилась Вонсовская.
– Ни за что! Я ему друг, и поэтому мой долг - не предупреждать его об опасности. Но я, кроме того, мужчина и, ей-богу, чуствую, что уж если между мужчиной и женщиной началась такого рода борьба...
– То проиграет мужчина.
– Ошибаетесь, сударыня. Проиграет женщина, причем будет разбита в пух и прах. Женщины всегда оказываются на положении рабынь, потому что льнут к тем, кто ими пренебрегает.
– Не богохульствуйте!
Воспользовавшись тем, что Молинари заговорил с Вывротницкой, Вонсовская подошла к панне Изабелле, взяла ее под руку и стала прогуливаться с нею по гостиной.
– Ты все-таки помирилась с этим наглецом?
– спросила пани Вонсовская.
– Он извинился.
– Так скоро? А обещал он по крайней мере исправиться?
– Я уж позабочусь, чтобы ему нечего было исправлять.
– Тут был Вокульский, - продолжала Вонсовская, - и как-то внезапно ушел.
– Давно?
– Когда вы сели ужинать; он стоял вот тут, в дверях.
Панна Изабелла нахмурилась.
– Милая Казя, - сказала она, - я знаю, к чему ты клонишь. Так вот, заявляю тебе раз и навсегда, что я не собираюсь ради Вокульского отказываться от своих симпатий и вкусов. Супружество - не тюрьма, а я меньше, чем кто-либо, гожусь для роли затворницы.
– Ты права, но все-таки хорошо ли ради каприза оскорблять такое чуство?
Панна Изабелла смутилась.
– Что же мне, по-твоему, делать?
– Это уж твое дело. Ты с ним еще не связана...
– Ах, вот что... теперь понимаю...
– усмехнулась панна Изабелла.
Мальборг и Нивинский, стоявшие у окна, наблюдали за обеими дамами в лорнет.
– Красивые женщины!
– вздохнул Мальборг.
– И каждая в своем роде, - прибавил Нивинский.
– А какую бы ты выбрал?
– Обеих.
– А я Беллочку, а потом... Вонсовскую.
– Как они жмутся друг к дружке, как улыбаются... Все затем, чтобы дразнить нас. Женщины на этот счет ловкие!
– А на самом деле могут ненавидеть одна другую.
– Ну, во всяком случае, не в эту минуту, - закончил Нивинский.
К прохаживавшимся дамам подошел Охоцкий.
– А вы, кузен, тоже в заговоре против меня?
– спросила панна Изабелла.
– В заговоре? Никогда! С вами, сударыня, я могу воевать только в открытую.
– "Сударыня"? "Воевать в открытую"!.. Что это значит? Ведь войны ведутся с целью заключить выгодный мир!
– Я держусь иной системы.
– Правда?
– усмехнулась панна Изабелла.
– Так бьюсь об заклад, что вы сложите оружие, кузен: я считаю, что война уже объявлена.
– Вы ее проиграете, кузина, и даже там, где рассчитываете на полную победу, - торжественно ответил Охоцкий.
Панна Изабелла нахмурилась.
– Едем домой, Белла, - шепнула ей в эту минуту проходившая мимо графиня.
– Что же, обещал Молинари?..
– так же тихо спросила панна Изабелла.
– Я и не подумала его звать, - надменно отвечала графиня.
– Почему, тетя?..
– Он произвел неблагоприятное впечатление.
Если бы панне Изабелле сообщили, что Вокульский погиб из-за Молинари, великий скрипач нисколько бы не упал в ее глазах. Но известие о том, что он произвел дурное впечатление, неприятно поразило ее.
Она простилась с музыкантом холодно, почти высокомерно.
Несмотря на то, что знакомство ее с Молинари продолжалось лишь несколько часов, он живо ее заинтересовал.
Вернувшись поздно вечером домой, она взглянула на своего Аполлона, и ей показалось, что в чертах и осанке мраморного бога есть что-то общее с музыкантом. Она покраснела, вспомнив, как часто статуэтка меняла обличье; одно время она даже была похожа на Вокульского. Вскоре, однако, панна Изабелла успокоилась, решив, что сегодняшняя перемена - уже последняя, что все предыдущие увлечения были ошибкой и что если Апполон и мог кого-нибудь олицетворять, то лишь одного Молинари.
Ей не спалось, в сердце боролись самые противоречивые чуства: гнев, боязнь, любопытство и какая-то истома. Минутами она даже изумлялась, вспоминая, как дерзко вел себя скрипач. С первых слов он заявил, что она самая красивая из всех виденных им женщин; идя с нею к столу, он страстно прижал к себе ее локоть и признался ей в любви. А за ужином, невзирая на присутствие Шастальского и панны Жежуховской, он так настойчиво искал под столом ее руку. И... что ж ей оставалось делать!