Кукла
Шрифт:
Мисевичова умолкла, пораженная этим бунтом, на который не считала способной свою дочь. Ей казалось, что небо обрушилось, когда из уст этой тихой голубки посыпались слова, которых она не слыхала, не читала и которых у нее не было в мыслях даже во время тифозной горячки.
На следующий день явился Жецкий; он пришел огорченный, а когда Мисевичова передала ему весь разговор, вконец был подавлен.
Как раз сегодня утром произошло следующее.
В магазин к Шлангбауму пришел - кто же?.. Марушевич! И они оживленно беседовали около часу. Остальные приказчики, узнав, что магазин покупает Шлангбаум, сразу переменились к нему и стали крайне предупредительны. Пан Игнаций, напротив, держался теперь очень надменно. Как только Марушевич ушел, он спросил:
– Какие у вас дела с этим негодяем, пан Шлангбаум?
Но и тот уже набрался спеси; он выпятил нижнюю губу и ответил:
– Марушевич просит ссудить денег барону, а для себя подыскать какую-нибудь должность. Вы знаете, в городе уже болтают, будто Вокульский передает мне торговое общество. Марушевич обещает взамен, что барон и его супруга будут посещать мой дом...
– И вы намерены принимать такую ведьму?
– Почему же нет? Барон будет ходить ко мне, а баронесса - к моей жене. В душе я демократ, но как быть, если глупые люди считают, что гостиная лучше выглядит с баронами и графами, чем без них? Чего не сделаешь ради связей, пан Жецкий!
– Поздравляю.
– Постойте, постойте... Кроме того, Марушевич мне сказал, что по городу ходит слух, будто Стасек взял на содержание эту... как ее... Ставскую... Правда это, пан Жецкий?
Старый приказчик плюнул ему под ноги и вернулся к своей конторке. Под вечер он пошел посоветоваться с Мисевичовой, и тут она сказала ему, что дочь ее не стала любовницей Вокульского только потому, что он этого не требует...
От Мисевичовой Жецкий ушел в полном расстройстве.
"Ну и пусть бы она была его любовницей, - говорил он про себя. Подумаешь! Мало ли весьма уважаемых дам заводят любовные связи, да еще с какими ничтожествами... Гораздо хуже, что Вокульский и не помышляет о ней. Вот в чем беда!.. Необходимо что-нибудь предпринять..."
Но сам он уже ничего не мог придумать - и отправился к доктору Шуману.
Глава одиннадцатая
Как порою открываются глаза
Доктор сидел у лампы с зеленым абажуром и внимательно просматривал кипу бумаг.
– Что это, почтеннейший, - спросил Жецкий, - опять вы корпите над волосами? Фу ты, сколько цифр! Целая бухгалтерия, совсем как в магазине.
– Это и есть бухгалтерия - и именно вашего магазина и вашего торгового общества, - отвечал Шуман.
– А какое отношение вы имеете к этому?
– Даже чересчур близкое. Шлангбаум уговаривает меня доверить ему капитал. А так как я предпочитаю иметь шесть тысяч годового дохода вместо четырех, то и согласился выслушать его предложение. Но действовать наобум я не люблю, а потому попросил показать мне счета. Ну и вижу, - мы с ним сговоримся.
Жецкий был поражен.
– Никак не думал, что вы станете заниматься такими делами!
– Глуп я был, вот что, - пожал плечами доктор.
– У меня на глазах нажил состояние Вокульский, идет в гору Шлангбаум, а я сижу на своих жалких грошах и ни с места. Не идти вперед - значит отставать!
– Но наживать деньги не по вашей части!
– Почему не по моей? Поэтом или героем родится не всякий, но деньги нужны всем, - возразил Шуман.
– Деньги - это кладовая самой благородной силы в человеке, кладовая человеческого труда. Это Сезам, перед которым открываются все двери, скатерть-самобранка, на которой всегда можно пообедать, лампа Аладдина, которую стоит потереть - и получишь все, что душе угодно. Волшебные сады, роскошные замки, прекрасных королевен, верных слуг и самоотверженных друзей - за деньги все получишь...
Жецкий закусил губу.
– Вы не всегда так рассуждали, - сказал он.
– Tempora mutantur, et nos mutamur in illis*, - спокойно отвечал доктор.
– Я убил десять лет на исследование волос, истратил тысячу рублей на издание брошюрки в сто страниц... и ни одна собака не поинтересовалась ни мной, ни моей брошюрой. Что же, попробую следующие десять лет посвятить коммерческим операциям и заранее уверен, что все меня будут любить и превозносить до небес. Стоит только ввести в обычай приемы и заиметь экипаж...
_______________
* Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними (лат.)
Оба помолчали, не глядя друг на друга. Шуман был мрачен, Жецкий смущен.
– Я хотел бы, - заговорил он наконец, - потолковать с вами о Стахе...
Доктор нетерпеливо отодвинул от себя бумаги.
– Чем же я ему могу помочь, - проворчал он.
– Это неизлечимый мечтатель, он никогда не образумится. Неотвратимо близится он к материальному и моральному краху, как все вы, вместе с вашей системой.
– С какой системой?..
– С вашей, польской системой.
– А чем вы собираетесь ее заменить?
– Нашей, еврейской...
Жецкий так и подскочил.
– Еще месяц назад вы называли евреев паршивцами!..
– Они и есть паршивцы. Но система у них замечательная: она побеждает всюду, между тем как ваша система терпит один крах за другим.
– А в чем вы ее видите, эту новую систему?
– В умах, которые вышли из еврейской среды и достигли вершин цивилизации. Возьмите Гейне, Берне, Лассаля, Маркса, Ротшильда, Блайхредера - вот они, новые пути мира! Их проложили евреи: те самые евреи, презренные и гонимые, но терпеливые и гениальные.
Жецкий протер глаза; ему казалось, что он видит сон. Наконец он сказал:
– Простите, доктор, но... уж не разыгрываете ли вы меня?.. Полгода назад я слышал от вас совсем иные речи...
– Полгода назад, - раздраженно подхватил Шуман, - вы слышали протест против старых порядков, а сейчас слышите новую программу. Человек - не устрица, которая так прирастает к своей раковине, что ее только ножом отдерешь. Человек видит все, что происходит вокруг, мыслит, взвешивает и в результате отбрасывает прежние, ложные представления, убедившись, что они ложны. Но вам этого не понять, и Вокульскому тоже... Все вы банкроты, все... Счастье еще, что вам на смену идут новые силы.
– Не понимаю я вас.
– Сейчас поймете, - продолжал доктор со все большим жаром.
– Возьмите семейство Ленцких. Что они делали? Проматывали свои богатства: проматывал дед, отец и, разумеется, сын, у которого под конец осталось тридцать тысяч, спасенных благодаря Вокульскому, ну, и - красавица дочь на покрытие недостачи.
А что тем временем делали Шлангбаумы? Сколачивали деньгу. Сколачивали и дед и отец, так что сын, еще недавно скромный приказчик, через год будет заправилой в нашей торговле. И они сознают это, недаром старый Шлангбаум еще в декабре сочинил шараду: