Чтение онлайн

Ах да... забыла сообщить самое главное! Знаешь, предводитель написал отцу моему письмо, в котором по всей форме просит моей руки. Я проплакала целую ночь - не потому, что могу стать предводительницей, а... потому, что это, кажется, неотвратимо...

Перо валится у меня из рук. Будь здорова и вспоминай иногда твою несчастную Беллу".

Вокульский скомкал письмо.

– Как я ее презираю... и все еще люблю!
– вырвалось у него.

Голова у него пылала. Он метался по комнате, сжав кулаки, и смеялся над собственными химерами.

Вечером он получил телеграмму из Москвы и немедленно телеграфировал в Париж. Весь следующий день, с утра до поздней ночи, он провел со своим поверенным и нотариусом.

Ложась спать, он подумал:

"А не совершу ли я глупость... Ну, на месте я все еще раз проверю. Сомнительно, может ли существовать металл легче воздуха, но бесспорно, тут что-то кроется... Недаром в поисках философского камня люди наткнулись на химию! Итак, кто знает, что откроется тут... В конце концов не все ли равно - лишь бы выкарабкаться из этой гадости!"

Ответ из Парижа пришел только через день. Вокульский несколько раз перечитал его. Вскоре ему подали письмо от пани Вонсовской с печатью, на которой был изображен сфинкс.

– Да, - усмехнулся Вокульский, - лицо человека и звериное туловище; а наше воображение придает вам крылья!

"Зайдите ко мне на минутку, - писала Вонсовская, - у меня к вам важное дело, а я сегодня собираюсь уехать".

"Посмотрим, какое это важное дело!" - подумал он.

Через полчаса он был у пани Вонсовской. В передней стояли уже уложенные чемоданы. Хозяйка дома приняла его в своем рабочем кабинете, где ничто не напоминало о работе.

– Ах, вы очень любезны!
– обиженным тоном начала Вонсовская.
– Вчера я весь день вас прождала, а вы и не подумали явиться.

– Ведь вы сами запретили мне приходить?
– удивился Вокульский.

– Как это? Разве я не приглашала вас к себе в деревню? Но неважно, я отнесу это за счет вашей эксцентричности... Дорогой мой, у меня к вам весьма важное дело. Я вскоре собираюсь за границу и хочу посоветоваться с вами: когда лучше купить франки - теперь или перед самым отъездом?

– Когда вы едете?

– Примерно... в ноябре... декабре...
– ответила она, покраснев.

– Лучше перед самым отъездом.

– Вы думаете?

– Во всяком случае, все так поступают.

– Я как раз не хочу поступать, как все!
– воскликнула она.

– Так купите сейчас.

– А если к декабрю франки упадут в цене?

– Так отложите покупку до декабря.

– Ну, знаете, - сказала она, разрывая какую-то бумажку, - вы незаменимый советчик... Черное - это черное, белое - белое. Что же вы за мужчина? Мужчина в любой момент должен быть решительным, по крайней мере должен знать, чего он хочет... Ну как, принесли вы Беллино письмо?

Вокульский молча отдал письмо.

– В самом деле?
– оживилась она.
– Значит, вы ее не любите? В таком случае, разговор о ней не может быть вам неприятен. Видите ли, я должна либо примирить вас, либо... пусть уж бедная девушка перестанет мучиться... Вы предубеждены против нее... И несправедливы к ней... Это нечестно. Порядочный человек так не делает; нельзя вскружить девушке голову, а потом бросить, как увядший букет...

– Нечестно?
– повторил Вокульский.
– Скажите мне на милость, какой же честности вы ждете от человека, которого всю жизнь кормили страданием и унижением, унижением и страданием?

– Но наряду с этим бывали у вас и другие минуты.

– О да, несколько приветливых взглядов и ласковых слов, имеющих в моих глазах тот единственный недостаток, что они оказались... ложью.

– Но теперь она жалеет об этом, и если бы вы вернулись...

– Зачем?

– Чтобы получить ее руку и сердце.

– Предоставив вторую руку знакомым и незнакомым обожателям?.. Нет, сударыня, хватит с меня этих состязаний, в которых я бывал бит - и Старскими, и Шастальскими, и черт знает кем еще. Не могу я играть роль евнуха подле своего идеала и подозревать в каждом мужчине счастливого соперника или непрошеного кузена...

– Какая низость!
– воскликнула Вонсовская.
– Значит, из-за одного проступка, к тому же невинного, вы пренебрегаете некогда любимой женщиной?

– Что касается числа этих проступков, позвольте мне остаться при собственном мнении; а что касается невинности... Боже ты мой! В каком же я жалком положении, если даже не имею представления, как далеко простиралась их невинность!

– Вы полагаете?..
– сухо спросила Вонсовская.

– Ничего я теперь не полагаю, - так же сухо ответил Вокульский.
– Я только знаю, что у меня на глазах под видом приятельских отношений завязался пошлейший роман, и с меня этого хватит. Можно еще понять жену, обманывающую своего мужа, - тут, дескать, узы, которыми ее связало супружество. Но когда свободная женщина обманывает чужого человека... Ха-ха-ха! Это уж, ей-богу, из любви к искусству. Ведь она имела право предпочесть мне Старского - и всех их... Так нет же! Ей понадобилось завести в своей свите олуха, который ее по-настоящему любил, который готов был пожертвовать ради нее всем... И чтобы вконец надругаться над человеческой природой, она хотела именно меня превратить в ширму для своих любовных интрижек... Представляете себе, как, вероятно, потешались надо мною эти люди, которым столь дешево доставалась ее благосклонность... И понимаете ли вы, что за ад - чуствовать себя смешным и в то же время несчастным, так ясно видеть свое унижение и сознавать, что оно незаслуженно?

У Вонсовской дрожали губы; она еле удерживалась от слез.

– Может быть, все это ваша фантазия?
– спросила она.

– О нет... Оскорбленное человеческое достоинство - это не фантазия.

– А дальше?

– Что же дальше... Я спохватился, совладал с собой и сейчас могу с удовлетворением сказать одно: по крайней мере моим противникам не удалось вполне восторжествовать...

– И ваше решение твердо?

– Послушайте, я понимаю женщину, которая отдается из любви или из-за бедности. Но понять такую вот духовную проституцию, которой занимаются без нужды, холодно, прикрываясь мнимой добродетелью, - нет, это уму непостижимо.

– Значит, есть вещи, которых нельзя простить?
– тихо спросила она.

– Кто и кому должен прощать? Пан Старский, вероятно, даже не способен обидеться из-за таких вещей да еще, пожалуй, станет рекомендовать своих приятелей. Об остальных можно не беспокоиться, имея к услугам столь многочисленное и столь избранное общество.

– Еще одно, - сказала Вонсовская, поднимаясь.
– Можно ли узнать, что вы собираетесь делать?

– Если бы я знал...

Она протянула ему руку.

– Прощайте.

– Желаю вам счастья...

– О...
– вздохнула она и быстро вышла из комнаты.

"Кажется, - подумал Вокульский, спускаясь по лестнице, - сейчас я уладил два дела... Кто знает, не прав ли Шуман..."

От Вонсовской Вокульский поехал к Жецкому. Старый приказчик был бледен и худ; он с трудом поднялся с кресла. Вокульского глубоко взволновал его вид.

– Ты не сердишься, старина, что я так давно не навещал тебя?
– спросил он, пожимая ему руку. Жецкий грустно покачал головой.