Чтение онлайн

Кончив рассказ, Охоцкий обхватил голову руками и расхохотался.

– И подумать, что подобного рода женщина стольким людям кружила голову!
– прибавил он.

– Да ведь это чудовище!
– вскричал Жецкий.

– Нет. Она даже не глупа и в сущности человек не плохой, только... она такая же, как тысячи других из ее среды.

– Тысячи?..

– Увы!
– вздохнул Охоцкий.
– Представьте себе класс людей богатых или просто состоятельных, которые хорошо питаются и ничего не делают. Человек должен каким-то образом тратить свои силы; значит, если он не работает, ему нужно развратничать или по крайней мере щекотать свои нервы... А для разврата и для щекотания нервов нужны женщины - красивые, изящно одетые, остроумные, прекрасно воспитанные, вернее выдрессированные именно для этой надобности... Ведь это для них единственное занятие.

– И панна Изабелла принадлежит к их числу?

– Собственно, даже не по своей воле... Мне неприятно говорить об этом, но вам я скажу, чтобы вы знали, из-за какой женщины свихнулся Вокульский...

Разговор оборвался. Возобновил его Охоцкий, спросив:

– Когда же он возвращается?

– Вокульский?.. Да ведь он поехал в Индию, Китай, Америку.

Охоцкий так и подскочил.

– Не может быть!
– закричал он.
– Хотя...
– протянул он в раздумье и умолк.

– Разве у вас есть какие-нибудь основания предполагать, что он туда не поехал?
– спросил Жецкий, понизив голос.

– Никаких. Меня только удивило столь внезапное решение... Когда я был тут в последний раз, он обещал мне уладить одно дело... Но...

– И прежний Вокульский, несомненно, уладил бы. А новый забыл не только о ваших делах... но в первую очередь о своих собственных...

– Что он уедет, можно было ожидать, - как бы сам с собой говорил Охоцкий, - но мне не нравится эта внезапность. Он писал вам?..

– Никому ни строчки, - ответил старый приказчик.

Охоцкий покачал головой.

– Это было неизбежно, - пробормотал он.

– Почему неизбежно?
– вскинулся Жецкий.
– Что он, банкрот или заняться ему было нечем?.. Такой магазин и торговое общество - это, по-вашему, пустяки? А не мог он жениться на прелестной и благородной женщине?..

– Не одна бы с радостью за него пошла, - согласился Охоцкий.
– Все это прекрасно, - продолжал он, оживляясь, - но не для человека его склада.

– Что вы под этим понимаете?
– подхватил Жецкий, которому разговор о Вокульском доставлял такое же наслаждение, как влюбленному разговор о предмете его страсти.
– Что вы под этим понимаете?.. Вы его близко знали? настойчиво спрашивал он, и глаза его блестели.

– Узнать его нетрудно. Это был, коротко выражаясь, человек широкой души.

– Вот именно!
– подтвердил Жецкий, постукивая пальцем по столу и глядя на Охоцкого, как на икону.
– Однако что вы понимаете под широтой? Прекрасно сказано! Объясните мне только яснее.

Охоцкий усмехнулся.

– Видите ли, - начал он, - люди с маленькой душонкой заботятся только о своих делах, способны охватить мыслью только сегодняшний день и питают отвращение ко всему неизведанному... Им лишь бы прожить в спокойствии и достатке... А человек такого типа, как он, думает о тысячах, глядит иногда на десятки лет вперед, все неведомое и неразрешенное влечет его неодолимо. Это даже не заслуга, а попросту необходимость. Как железо непроизвольно тянется к магниту или пчела лепит свои соты, так и эта порода людей рвется к великим идеям и грандиозному труду...

Жецкий крепко пожал ему обе руки, дрожа от волнения.

– Шуман, умный доктор Шуман говорит, что Стах безумец, польский романтик!
– заметил он.

– Шуман глуп со своим еврейским реализмом!
– возразил Охоцкий.
– Ему даже невдомек, что цивилизацию создавали не дельцы, не обыватели, а вот именно такие безумцы... Если б ум заключался в умении наживаться, люди поныне оставались бы обезьянами...

– Святые ваши слова... прекраснейшие слова!
– повторял старый приказчик.
– Но объясните мне все-таки, каким образом такой человек, как Вокульский, мог... так вот... запутаться?..

– Помилуйте, я удивляюсь, что это случилось так поздно!
– пожал плечами Охоцкий.
– Ведь я знаю его жизнь, знаю, как он задыхался тут с детских лет. Было у него стремление к науке, но не было возможности его осуществить, была сильно развита общественная жилка, но к чему бы он ни прикоснулся, все проваливалось... Даже это ничтожное торговое общество, которое он основал, принесло ему только нарекания и ненависть...

– Вы правы... вы правы!..
– повторял Жецкий.
– А тут еще эта панна Изабелла...

– Да, она могла вернуть ему покой. Удовлетворив потребность личного счастья, он легче примирился бы с окружающей средой и употребил бы свою энергию в тех направлениях, какие у нас возможны. Но... его постигла неудача.

– Что же дальше?

– Кто знает...
– тихо произнес Охоцкий.
– Сейчас он похож на дерево, вырванное с корнем. Если он найдет подходящую почву, а в Европе это возможно, и если у него еще не иссякла энергия, то он с головой окунется в какую-нибудь работу и, пожалуй, начнет по-настоящему жить... Но если он исчерпал себя, что в его возрасте тоже не исключено...

Жецкий приложил палец к губам.

– Ш-ш-ш-ш... у Стаха есть энергия... есть. Он еще выкарабкается... выка...

Старик отошел к окну и, прислонившись к косяку, разрыдался.

– Я совсем болен... нервы не в порядке...
– говорил он.
– У меня, кажется, порок сердца... Но это пройдет... пройдет... Только зачем он так убегает... прячется... не пишет?..

– Ах, как мне понятно это отвращение измученного человека ко всему, что напоминает ему прошлое!
– воскликнул Охоцкий.
– Мне знакомо это по опыту, хотя и скромному... Представьте себе, когда я сдавал экзамен на аттестат зрелости, мне пришлось в пять недель пройти курс латыни и греческого за семь классов, потому что я всегда от этого отлынивал. Ну, на экзамене я кое-как выкрутился, но перед тем столько работал, что переутомился.

С тех пор я смотреть не мог на латинские или греческие книжки, даже вспоминать о них было противно. Я не выносил вида гимназического здания, избегал товарищей, готовившихся вместе со мной к экзамену, даже съехал со старой квартиры. Это продолжалось несколько месяцев, и я не успокоился, пока... знаете, что я сделал? Бросил в печку и сжег эти проклятые греческие и латинские учебники. Добрый час вся эта дрянь тлела и дымила, но зато потом, когда я велел высыпать пепел в мусорный ящик, болезнь мою как рукой сняло! Но и сейчас меня еще пробирает дрожь при виде греческих букв или латинских исключений: panis, piscis, crinis*... Бррр... Гадость!

_____________

* Хлеб, рыба, волосы (лат.)

Итак, не удивляйтесь, что Вокульский сбежал отсюда в Китай... Долгая мука может довести человека до бешенства... Но и это проходит...

– А сорок шесть лет, милый мой?
– напомнил Жецкий.

– А сильный организм?.. А крепкий мозг?.. Ну, и заболтался я с вами... Всего хорошего, поправляйтесь...

– Вы уезжаете?

– Да, в Петербург. Я должен присмотреть за исполнением последней воли покойной Заславской, а то благородные родственники собираются оспаривать ее завещание. Просижу там, пожалуй, до конца октября.