Чтение онлайн

– Ах, тетя, это уж слишком!
– смеясь, прервала ее панна Изабелла. Если вы не хотите вконец разориться, - обратилась она к Вокульскому, скорее бегите отсюда. Я уведу вас к оранжерее, а папа с тетей пусть отдохнут здесь.

– Ты не боишься, Белла?

– Я думаю, тетя, вы не сомневаетесь, что в обществе пана Вокульского ничего дурного со мной не случится.

Вокульскому кровь бросилась в лицо, по губам графини пробежала едва заметная улыбка.

Воцарилось затишье; то было мгновение, когда, сдержав могучие силы, природа как бы приостанавливает свою извечную работу, чтобы ярче оттенить счастье существ малых и смертных.

Ветер еле-еле дышал - казалось, только затем, чтобы овевать прохладой спящих в гнездах птенцов и облегчать полет насекомым, спешащим на свадебный пир. Листья деревьев чуть трепетали, словно их колыхало не движение воздуха, а тихо скользящие солнечные лучи. Кое-где во влажной листве блистали капли росы, отливая всеми цветами радуги, точно упавшей с неба на землю. Казалось, замерло все: солнце и деревья, снопы света и тени, лебеди на пруду и рой комаров над ними, замерли даже сверкающие волны на синей поверхности воды. Вокульскому почудилось, что в этот миг стремительное течение времени отделилось от земли, оставив после себя лишь несколько прозрачных белых полос на небе, - и теперь уже ничто не изменится, все останется таким как есть, навеки. И они с панной Изабеллой вечно будут бродить по ярко освещенному лугу, окруженные зелеными купами деревьев, среди которых, словно черные бриллианты, поблескивают кое-где любопытные птичьи глаза. И никогда не исчезнет в нем ощущение беспредельной тишины, а у нее этот томный взгляд и румянец, и перед ними, целуясь на лету, вечно будут порхать два белых мотылька.

Они были на полпути к оранжерее, когда панна Изабелла, по-видимому смущенная тишиною, заговорила:

– Какой прекрасный день, не правда ли? В городе жара, а здесь такая приятная прохлада! Я очень люблю Лазенки в этот час: людей мало, и каждый может найти себе укромный уголок. Вы любите уединение?

– Я привык к нему.

– Вы не были на концерте Росси?
– спросила она, еще сильнее зарумянившись.
– Как, вы не видели Росси?
– повторила она, глядя на него с удивлением.

– Нет еще, но... пойду.

– Мы с тетей были уже на двух спектаклях.

– Я буду ходить на все...

– Ах, как хорошо! Вы увидите, какой это великий актер. Особенно прекрасен он в Ромео, несмотря на то... что сам уже не первой молодости. Мы с тетей познакомились с ним еще в Париже... Очень милый человек, но главное - гениальный трагик. В его игре сочетается самый подлинный реализм с самым поэтическим идеализмом...

– Должно быть, он действительно велик, если внушает вам такое восхищение и симпатию.

– Вы не ошиблись. Я знаю, мне не суждено совершить ничего замечательного, но я по крайней мере умею ценить людей необыкновенных... На каждом поприще... даже на сцене... Однако, представьте, Варшава не оценила его по достоинству...

– Возможно ли? Ведь он иностранец...

– О, да у вас злой язык!
– улыбнулась она.
– Но я отнесу ваше замечание на счет Варшавы, не на счет Росси... Право, мне просто стыдно за наш город! Будь я на месте публики (конечно, публики мужского пола), я бы забросала его цветами и рукоплескала бы ему до изнеможения. Здесь же его награждают жидкими аплодисментами, а о цветах никто и не подумал... Мы поистине еще варвары...

– Овации и цветы - это такая мелочь, что... на ближайшем выступлении Росси их будет скорее слишком много, чем слишком мало.

– Вы уверены?
– спросила она, красноречиво глядя ему в глаза.

– Как же... ручаюсь вам.

– Я буду очень рада, если сбудется ваше пророчество... Может быть, вернемся к нашим?

– Всякий, кто доставляет вам удовольствие, заслуживает самого глубокого уважения.

– Позвольте!
– со смехом перебила она.
– Но вы сейчас сказали комплимент самому себе...

Они повернули назад.

– Воображаю, как удивится Росси, услышав овации, - снова заговорила панна Изабелла.
– Он уже ни на что тут не надеется и, очевидно, жалеет, что приехал в Варшаву. Артисты, не исключая величайших, - это особые люди. Они не могут жить без славы и без почестей, как мы - без пищи и воздуха. Самоотвержение, труд, хотя бы самый плодотворный, но скромный - это не для них. Им необходимо быть на первом плане, привлекать к себе все взоры, покорять тысячи сердец... Росси сам говорит, что предпочел бы умереть годом раньше на сцене при переполненном и восторженном зале, чем годом позже в тесном кругу немногих поклонников. Как это странно!

– Он прав, если полный театр для него - величайшее счастье.

– Вы думаете, бывает счастье, ради которого стоит сократить жизнь?

– И несчастья, которых стоит таким образом избежать.

Панна Изабелла задумалась, и дальше они шли уже молча.

Между тем графиня, сидя у пруда и продолжая кормить лебедей, беседовала с паном Томашем.

– Ты заметил, Вокульский как будто интересуется Беллой?

– Не думаю.

– И даже очень; теперешние торговцы умеют строить смелые планы.

– От плана до исполнения еще неизмеримо далеко, - ответил пан Томаш с некоторым раздражением.
– А если б даже и так, то меня это не касается. За мысли пана Вокульского я не отвечаю, а за Беллу я спокоен.

– В конце концов я ничего против Вокульского не имею, - прибавила графиня.
– Что бы нас ни ждало в будущем, я заранее мирюсь с волей божией, особенно если это приносит пользу бедным... А это им бесспорно на пользу: мой приют скоро будет первым в городе, и все потому, что этот господин питает слабость к Белле.

– Перестань... Вот они идут!..
– перебил ее пан Томаш.

Действительно, панна Изабелла и Вокульский показались в конце аллеи.

Пан Томаш внимательно поглядел на них и тут только заметил, что они хорошая пара: он, на голову выше Беллы, с атлетической фигурой, ступал твердо, обнаруживая военную выправку; она, хрупкая и стройная, скользила рядом, едва касаясь земли. Даже белый цилиндр и светлое пальто Вокульского приятно сочетались с пепельно-серой накидкой панны Изабеллы.

"С какой стати он носит белый цилиндр?" - с досадой подумал пан Томаш.

И в уме его возникло престранное соображение: в сущности, этот выскочка Вокульский за право носить белый цилиндр обязан платить ему, Ленцкому, по крайней мере пятьдесят процентов от вложенного капитала. Но тут даже сам пан Томаш пожал плечами.

– Ах, тетя, как чудесно в тех аллеях!
– воскликнула, подходя, панна Изабелла.
– Мы с вами никогда не гуляем в той стороне. А Лазенки хороши только тогда, когда ходишь быстро и далеко.