Чтение онлайн

Оценивая методологический подход Н. Я. Данилевского, его соотечественники делали вывод, что его концепция не лишена противоречий: стремление применить к истории естественнонаучный подход и религиозная трактовка психических черт русского народа; отрицание общих законов исторического развития и формулировка пяти законов культурно-исторических типов; отрицание единой цивилизации и бесконечного прогресса и рассуждения о «самобытных цивилизациях»; признание научно-технической отсталости русского народа и вера в его историческую миссию. Эти противоречия вызвали противоположные оценки. Одни философы (Н. И. Кареев, Н. К. Михайловский, В. С. Соловьев) увидели у него отход от гуманистических традиций и оправдание великодержавного шовинизма; другие отмечали, что его идеи во многом предвосхитили развитие методологии культурологии в России и Германии, в частности повлияли на взгляды Леонтьева.

Леонтьев Константин Николаевич (1831–1891) также стремился создать своеобразную историю и теорию культуры, разработать методологические принципы культурологического анализа. Он попытался применить принцип развития к анализу культуры. Выясняя, что собою представляет процесс развития, в работе «Византизм и славянство» следующим образом разъяснял его сущность: «Идея же развития, собственно соответствует в тех реальных, точных науках, в которых она перенесена в историческую область, некоему сложному процессу, заметим, нередко вовсе противоположному с процессом распространения развития… постепенное восхождение от простейшего к сложнейшему, постепенная индивидуализация, обособление, с одной стороны, от окружающего мира, с другой – от сходных и родственных организмов, от всех сходных и родственных явлений. Постепенный ход от бесцветности, от простоты к оригинальности и сложности. Постепенное осложнение богатства составных, увеличение богатства внутреннего и в то же время постепенное укрепление единства. Так что высшая точка развития не только в органических телах, но и вообще в органических явлениях, есть высшая степень сложности, объединенная неким внутренним деспотическим единством» (Леонтьев 1991: 235). В кратком виде этот принцип развития формулируется им следующим образом: «Все вначале просто. Потом сложно, потом вторично упрощается, сперва уравниваясь и смешиваясь внутренно, а потом все более упрощаясь отпадением частей и общим разложением, до перехода в неорганическую “Нирвану”» (Леотьев 1991: 239). Доказывая универсальность этого принципа, Леонтьев начинал с неорганического мира, затем переходил к развитию органического мира, приводя примеры из жизни растений и животных.

Итогом размышлений явилась его своеобразная периодизация истории и культуры, в основе которой лежало понимание развития как «триединого процесса», состоящего из трех периодов: а) период первоначальной простоты, б) период цветущей сложности, в) период вторичной простоты. На многочисленных примерах он доказывал, что этот «триединый процесс» свойствен не только органическому миру, но и всему, что существует в историческом пространстве. Полагая, что жизнь народов выступает в трех основных формах: культура, народность и государство, он отводил главное место в этой схеме первой форме – культуре. Ценность культуры – в ее связи с «красотой и поэзией жизни». Леонтьев сформулировал культурный идеал, как естественную устремленность на развитие жизненных форм, определяемую двумя тенденциями: 1) от простоты к возрастающей сложности через обособление частей или оформление индивидуальности; 2) от сложности к внутреннему единству и от него – к «единству многообразия», как к высшей точке развития, к которой приводят обе тенденции. Конечная цель культурного развития – «достижение максимального приятия жизни в предельном многообразии ее индивидуализированных проявлений, или реализация долга полноты жизни» (Леонтьев 1991: 302). Достижение этой полноты жизни Леонтьев считал оптимальным и максимально эстетичным, поскольку именно в ней осуществляется «поэзия и красота жизни».

Вторая форма – народное творчество, производимое совокупными действиями сознательных умов и наивных начал, данных жизнью: нуждами, страстями, вкусами, привязанностями, даже невежеством. Здесь Леонтьев высказывал оригинальную мысль о движущих силах истории: «Знание и незнание были равносильными двигателями исторического развития. Ибо под развитием, разумеется, надо понимать не одну ученость, как думают (опять-таки по незнанию) многие, а некий весьма сложный процесс народной жизни, процесс в значительной степени бессознательный и до сих пор еще не ясно постигнутый социальной наукой» (Леонтьев 1991: 205).

Третья форма – государство тесно связывалось им с политическими реалиями своего времени. Роль государства, проявляющаяся в предельной политизации культуры, рассматривалась им в широком культурном контексте. По подсчетам Леонтьева, культуры живут дольше государств; ни одно из них не просуществовало более тысячи лет, а культурные ценности, например, картины Рафаэля, монологи Гамлета и др. вечны: ни одна культура, за исключением финикийской, не исчезла полностью. Они будут жить вечно, пока будет жить человечество.

Применяя свой методологический принцип на практике, Леонтьев рассмотрел сквозь призму «триединого процесса» европейскую историю. Первым периодом «первичной простоты» он считал византизм, понимая под ним твердую монархическую власть, строгую церковность, сохранение крестьянской общины, жесткое сословно-монархическое деление общества. Возрождение он называл эпохой «сложного цветения», которая была не только на Западе, а у всех государств и во всех культурах. Это была эпоха многообразного и глубокого развития, объединенного в высшем духовном и государственном развитии всего, или частей» (Леонтьев 1991: 173). Заканчивался обзор европейской культуры выводом: «Итак, с XVII столетия Европа уравнивается постепенно, смешивается вторично. Она была проста и смешанна в XIX веке. Она прожила 1000 лет! Она не хочет более морфологии! Она стремится посредством этого смешения к идеалу однообразной простоты и, не дойдя до него еще далеко, должна будет пасть и уступить место другим!» (Леонтьев 1991: 266).

Особое внимание Леонтьев обращал на славян, на славянскую культуру, для характеристики которой ввел понятие «славизм», подразумевая под ним этнографическое отвлечение, имеющее идею общей крови (хотя и не совсем чистой), сходные языки и «отличительные признаки: религиозные, политические, бытовые, художественные, составляющие в совокупности своей полную и живую историческую картину известной культуры» (Леонтьев 1991: 201). Исходя из того, что русские, как и все славяне, обладающие по четырем признакам (религиозным, юридическим, бытовым, художественным) большей творческой потенцией, отличаются еще и наибольшей государственной силой, Леонтьев был уверен в исторической миссии русского народа, который может помочь в решении глобальных проблем не только в Европе, но и во всем мире. У России, по его мнению, особый путь. Она по многим причинам не вступила в XV веке в период цветущей сложности. «Нашу эпоху Возрождения, наш XV век, начало нашего более сложного и органического цветения… надо искать в XVII веке, во время Петра I или, по крайней метре, первые проблески при жизни его отца» (Леонтьев 1991: 174). Затем наступает упрощение, потеря самобытности, уподобление другим европейским странам. Но, указывая на особый путь России, Леонтьев не соглашался ни с западниками, ни со славянофилами, полагая, что она во внешней политике должна ориентироваться не только на Запад, или не только на Восток, а на Евразийство.

Подводя итог, можно сделать вывод, что заслуги Леонтьева в области методологии культуры несомненны. Сосредоточив внимание на проблемах культуры, он вместе с Данилевским по-новому осмыслил предмет и метод культурологического анализа. Применив методологический принцип развития к анализу культуры, он сумел создать своеобразную историю и теорию культуры.

Представители неокантианской методологии в Германии (В. Виндельбанд, Г. Риккерт) и в России (А. С. Лаппо-Данилевский, В. М. Хвостов и др.) по вопросу о возможности применения в культурологии общих и общенаучных методов занимали противоположную позицию. Они отрицали эту возможность, стоя на дуалистических позициях и принципиально возражая против монистического подхода. Например, Г. Риккерт утверждал, что мысль о «монизме» есть «логическая утопия некоего универсального метода», ибо не существует никакого универсального метода» (Риккерт 1903: 7). Противопоставив по предмету «науки о природе» и «науки о культуре», «науки о законах» и «науки о событиях», «науки об общем» и «науки об индивидуальном», они определяли историю как «историческую науку о культуре», «науку о событиях», «науку об индивидуальном». Предметом истории неокантианцы стали считать культурную жизнь, частные, отдельные, единичные события, неповторимое, особенное, индивидуальное. В соответствии с таким определением предмета, и метод истории стал определяться как метод установления культурных ценностей, как способ описания уникального, неповторимого, особенного («идиографический метод»), как способ констатации частного, единичного, индивидуального («индивидуализирующий метод»).

Так, В. Виндельбанд выдвинул принцип деления наук по предмету: «Одни из них суть науки о законах, другие – науки о событиях, первые учат тому, что всегда имеет место, последние – тому, что однажды было» (Виндельбанд 1903: 320). Противопоставив науки по предмету, он сделал вывод о противоположности логических суждений: «…одни отыскивают общие законы, другие – отдельные исторические факты; выражаясь языком формальной логики, цель первых – общее, аподиктическое суждение, цель вторых – суждение единичное, ассерторическое». Взяв за основу деления познавательные цели наук, он выделил две формы мышления: номотетическое и идиографическое: «в первом случае мышление стремится перейти от установления частного к пониманию общей связи, во втором – оно останавливается на тщательном выяснении частного» (Виндельбанд 1903: 324). Отсюда следовал его вывод: метод науки о культуре, как «онтологии частного» – идиографический.

Вслед за ним Г. Риккерт также ставил задачу – выработать две основные формы научного мышления, установив два крайних полюса научной деятельности, т. е. формальную противоположность двух различных между собой методов (Риккерт 1911: 35, 46). Противопоставив «науки о природе» и «исторические науки о культуре» и определив специфику предмета истории как «единичное, индивидуальное течение вещей» (Риккерт 1911: 96), он пришел к выводу: «Несмотря на все переходные и промежуточные формы, при исследовании природы все же пользуются преимущественно естественнонаучным, при исследовании же жизни культуры, главным образом, историческим методом» (Риккерт 1911: 49, 51). Исторический метод в его понимании означал научные приемы, направленные на изучение особенного и индивидуального (Риккерт 1911: 96). Конечный его вывод таков: «наука о культуре», предметом которой является «онтология индивидуального», пользуется методом индивидуализирующим.

Русские неокантианцы пошли дальше. Наиболее полно и глубоко неокантианские взгляды в России были развиты А. С. Лаппо-Данилевским и В. М. Хвостовым. Академик Александр Сергеевич Лаппо-Данилевский (1863–1919) не просто встал на позиции неокантианской методологии, а дополнил и усовершенствовал неокантианское понимание предмета, метода и методологии истории. Отметим три наиболее важных момента. Во-первых, не отказываясь от характерного для немецких коллег дуалистического противопоставления естественных и исторических наук и естественнонаучного и исторического методов, он относил к наукам идиографическим не только историю общества, но и историю природы, а к наукам номотетическим наряду с естественными науками – психологию и социологию: «Таким образом, получается двойной ряд наук, изучающих действительность: одни из них конструируют общие ее законы с номотетической точки зрения, характеризующей естествознание, психологию, социологию и т. п.; другие дают построение индивидуального процесса ее становления или развития с точки зрения идиографической, присущей тем из них, которые занимаются историей природы и, в особенности, историей человечества» (Лаппо-Данилевский 1923: 22). Во-вторых, он первый провел различие по предмету и методу между социологией и историей и таким образом обосновал специфику исторического метода, показав его отличие от естественнонаучного и социологического методов. В-третьих, и в самой исторической науке он стал различать номотетическую и идиографическую точки зрения и сформулировал задачи номотетического и идиографического построения исторического знания (Лаппо-Данилевский 1923: 22, 23, 29). Это был шаг вперед по сравнению с немецкими неокантианскими методологами. В целом заслугой неокантианцев является постановка вопроса о специфике методов культурологического анализа. Введя в научный оборот понятия «идиографический метод», «индивидуализирующий метод», они заставили задуматься об особенностях культурологического подхода. К сожалению, в российской литературе кроме одной статьи (Тюменев 1929), анализа этих методов не появлялось, а жаль, потому что произведения культуры, даже при наличии общих черт, – особенны, неповторимы и котируются как «штучный товар»!