Чтение онлайн

10

Итак, каждый знак одновременно мобилизует и перестраивает все достояние памяти индивида и в то же время ни один знак вообще не несет в себе никакой информации об отдельно взятом предмете, а только служит указанием на способ специфического форматирования его интегрального опыта.

Это обстоятельство не может не найти своего отражения в способе систематизации тех представлений об окружающей нас природной и социальной среде, которые формируются у нас.

Действительно, если все достояние нашего сознания оказывается ничем иным, как непрерывно, на протяжение всей жизни, самостоятельно возводимой, надстраиваемой и перестраиваемой каждым конструкцией лишь его собственного опыта, общая структура всех представлений человека об окружающем мире всегда будет строиться по некоторому пирамидальному иерархическому типу, в соответствии с которым едва ли не все предикаты объективной реальности обязаны быть лишь частной формой проявления каких-то более общих свойств чего-то единого и целостного. Ведь и в самом деле, простые и незамысловатые первичные представления ребенка и сложно организованные воззрения зрелого человека на одну и ту же реальность - это не разные вещи, одно возникает из другого. Поэтому мир в принципе не может рисоваться человеку суммой рядоположенных сущностей, изначально обладающих равным статусом; он обязан определенным образом субординироваться, и строгая субординация всех вещей должна отражать внутреннюю организацию самого процесса их постижения.

Вечное отношение рода и индивида, общего и единичного, целого и его части, глубокая генетическая связь между этими полярными вещами - это в первую очередь способ структуризации тех потаенных созидательных процессов, в результате которых каждый раз впервые каждым из нас порождается или воссоздается определенная информация о чем бы то ни было, и только во вторую отражение тех объективных отношений, которые властвуют в окружающей нас природе. Словом, это отражение не столько имманентной природы вещей, сколько природы нашего собственного духа. Правда, здесь следует напомнить, что законы нашего духа не возникают сами по себе в нем самом; они отнюдь не автономны от законов объективной реальности. Просто сначала именно эта реальность должна сформировать все извивы нашего этотипа, и только потом на его фундаменте воссоздать принципы своего собственного устройства в сложившихся у нас алгоритмах чисто интеллектуальной деятельности. Поэтому вполне справедливо и обратное утверждение о том, что в нашем сознании воссоздается именно "вещь в себе", именно то, что она есть независимо от нас.

Отсюда вовсе не удивительно, что уже самые первые стихийные представления человека о мире упорядочиваются в виде некоторой гармоничной иерархически построенной системы, в которой какие-то высшие общие сущности не только организуют бытие как всех окружающих его вещей, так и его самого, не только придают строгую определенность всему множеству дискретных явлений, но и прямо порождают их. Тотемное мышление, больше того, тотемная организация без исключения всего того, в чем растворяется бытие каждого отдельно взятого человека на самой заре цивилизации, вероятно, не в последнюю очередь является производной именно от этого.

Тотем - это одна из первых (возможно, даже самая первая) форма осознания человеком глубокого единства окружающего мира, системного осмысления его внутреннего устройства. При этом сам мир вовсе не противостоит человеку как некоторая внешняя по отношению к нему и независимая от него сущность. Мы уже говорили, что первичное сознание не может вычленить самое себя из всего окружающего. Поэтому и собственная жизнь человека, тайна его собственного "Я" оказывается вплетенной в единую организацию бытия этой целостной объемлющей все и вся сверхсистемы. Все здесь пронизано генетическими связями, все свойства вещей, равно как и способности самого человека, оказываются проявлениями чего-то одного, восходят к некоторому единому началу.

Одновременно тотем оказывается и проявлением того глубокого единства, которое пронизывает и скрепляет именно данную общность; любой же, кто прямо не принадлежит к ней, - это не просто чужой, но структурная часть какого-то инородного, совсем по-другому устроенного и, возможно, даже враждебного, мира.

Это только сегодня, на исходе двадцатого столетия мы сознаем глубокое наше родство со всеми, кто обнимается единым понятием Homo sapiens, будь то австралийские аборигены, африканские пигмеи или американцы. Между тем вполне сформировавшийся человек существует уже не один десяток тысяч лет, однако еще в начале шестнадцатого столетия, то есть по общеисторическим меркам еще совсем недавно, администрация новых провинций испанской короны официально запрашивала церковь о возможности или, напротив, недопустимости отнесения аборигенов Нового света к человеческому роду. И вовсе не исключено, что холокост Конкисты, был обусловлен не только неутолимой алчностью чумой свалившихся на новый континент свирепых пришельцев, но и смутным их подозрением в причастности местных племен к чему-то враждебному самой человеческой природе. Вспомним, ведь даже Лас Касас, совесть Конкисты, признав наличие человеческой души у краснокожих, так и не смог поверить в причастность к человеческому роду толстогубых курчавых существ с неправдоподобно черной кожей.

В начале же своей истории человеку для осознания своего единства со всеми подобными ему не хватает очень многого, ибо главенствующим здесь является отнюдь не внешнее подобие, но именно включенность в ту систему субординационных и генетических связей, которые пронизывают весь дарованный ему мир, или, напротив, чужеродность по отношению к ним. Да и сама внешность нисколько не способна обмануть его; ведь сходство и тождество рисуется только поверхностному надменному взгляду ученого нового времени, в сущности давно уже оторвавшегося от природы и неспособного видеть очевидное для человека, чья культура исключает возможность насилия над ней и ее подчинение своим мелочным утилитарным запросам. Там, на самой заре истории, человек глядит на мир совсем по-иному и замечает в нем такие подробности, какие просто недоступны нам; поэтому все этотипические отличия, которые (пусть и в микроскопических дозах) неизбежно проявляются в общем рисунке и ритмике движений, немедленно выдают принадлежность к чему-то чужому в сущности с той же степенью точности, с какой сегодня улавливаемый нами акцент обнаруживает иноплеменника.

Говоря иными словами, внешнего подобия для него попросту нет, ибо уже сама пластика движений любого человека предстает столь же точным "паспортом", каким впоследствии становятся племенные узоры и украшения. Поэтому зачастую во многом из того, что спесивому нашему современнику представляется неотличимым, далекий наш предшественник явственно видел прикосновенность к какому-то чужому дальнему миру. Пользуясь избитыми примерами, можно сказать, что для европейца все китайцы - на одно лицо, для самих же китайцев нет и двух одинаковых соплеменников.

Становление тотемного мышления лишь идеологизирует все отличия между явлениями окружающей его действительности, вернее сказать, отливает их в строгую понятийную форму какой-то все объясняющей мифологемы. Поэтому видеть в нем только зарождение начал иррационального отношения человека к миру, формирующегося параллельно с "правильным" его познанием, из элементов которого через тысячелетия появится наука, абсолютно неверно. В сущности это такая же строгая форма его постижения, как и сама наука для нашего современника. Собственно, это и есть тогдашний эквивалент сегодняшнего научного познания, ибо тотемизм - это в первую очередь классификация явлений, объединение всех их системой субординационных и генетических связей, словом, познание всей окружающей человека действительности в единстве и взаимодействии всех ее элементов. Культ же тотемного его предка в сущности мало чем отличается от современного культа материи, "большого взрыва" или тому же подобных вещей, полагаемых нами в самое начало всего сущего. Поэтому нет ничего удивительного в том, что и сам этот предок зачастую столь же легко и естественно укладывается в общий рацион пращура, сколь и все прочее доступное ему. Впрочем, нередко и сам тотемный предок олицетворяет собой поначалу лишь наиболее распространенный или наиболее доступный предмет именно этого рациона.

Все последующие культуры, сменяющие исходные тотемические представления, в этом смысле мало чем отличаются от них. Они лишь преобразуют по-своему тот взгляд на мир, который родился уже с самой первой вспышкой человеческого сознания. Так, античное мировоззрение живописует все детали окружающей нас действительности как следствие прямого вмешательства несмертных богов, каждый из которых ответствен за что-то свое и вместе с тем всецело подчинен незыблемым законам все той же единой строгой иерархии, которая устанавливается невластной даже им самим силой. Вера в единого Бога-Творца вселенной в еще большей степени упорядочивает и систематизирует субординационные связи между всеми явлениями макрокосма. Да и современное нам научное мировоззрение по-своему воспроизводит все то же впервые порожденное еще нашим далеким пращуром представление о пронизанной глубоким единством и генетическим родством Вселенной.

Словом, и тотем, и материя, и Бог - все эти понятия отображают собой субстрат того высшего единства и генетического родства, цементирующего все то, что существует в этом мире, и неколебимая вера в это родство и единство является едва ли не движителем всей истории человеческой культуры. Поэтому в определенной мере все эти понятия синонимичны, все они - суть разные исторически сменяющие друг друга имена чего-то одного.

11

Это единство и системность окружающего нас мира, его отталкивающаяся от какого-то всепорождающего первоначала строгая иерархическая упорядоченность, в конечном счете могут быть прослежены не только в этих соразмерных бесконечности предельно общих понятиях, но и в каждом отдельном знаке.

В самом деле: если любой отдельно взятый знак активизирует вовсе не изолированный фрагмент хранимого нашей памятью прошлого, но именно полный опыт любого человека, если действительным значением каждого знака оказывается не что иное, как все достояние духа, накапливаемое каждым из нас к моменту его восприятия, то в известной мере синонимичными должны быть все формируемые нами знаки.

Иначе говоря, полный объем значения любого отдельно взятого знака при всей особенности - и подчас даже уникальности - имманентного ему содержания будет количественно равен объему не только всякого другого, но и полному объему значения всей совокупности знаков, рожденных нашей цивилизацией, вообще. Такое положение вещей сильно напоминает математические парадоксы рожденной Георгом Кантором теории множеств, в которой часть может без остатка вмещать в себя все целое, но при этом оставаться лишь структурной его составляющей. Разница здесь лишь в том, что фиксируемый подобной частью объем каждый раз оказывается структурированным как-то по-своему, ибо каждый отдельно взятый знак представляет полное содержание всей индивидуализированной нами культуры все же по-разному.