Чтение онлайн

Проблема знания, его накопления и прироста далеко не самая актуальная для современности. Она была актуальна тогда, когда знаний было мало. Сейчас же, в век глобального знания (и, соответственно, глобального псевдознания, мифа) в большей степени актуализируется проблема понимания. Понимание — это надстройка над знанием, более высокий уровень, который достигается, в первую очередь, не путем простого накопления и прироста знаний а путем методологического осмысления действительности, зачаток которого мы видим в декартовском императиве сомнения. Скептический дух сомнения служит вакциной от догматизации. Конечно, в информационную эпоху скепсис не является панацеей, но, в отличие от слепой веры, он позволяет хотя бы частично отделять зерна от плевел на когнитивном поле, приобретать не столько убеждения, сколько способ приобретения убеждений. И если Ф. Бэкон отождествлял знание с силой, то сегодня более справедливо отождествлять понимание с силой.

Оценивая качество современного высшего образования, несложно прийти к выводу о сомнительности этого качества. Что-то уж много среди выпускников узколобых схоластов, видя которых, трудно поверить в наличие у них диплома о высшем образовании. И «заслуга» в этом принадлежит не только некоторым преподавателям, слабо разбирающимся в своих предметах, и не только некоторым студентам, откровенно не желающим учиться, у кого на лбу написано «не знаю и знать не хочу», но и тем приближенным к власти фигурам, которые создают государственные образовательные стандарты, чем определяют содержание, методологию и вообще специфику вузовского обучения. Вузов много, студентов много, но количество не всегда перерастает в качество. Если переименовать какой-нибудь колледж в университет (как милицию в полицию), университетом он от этого не станет. Конвейерное производство выпускников путем упрощения требований и исключения из вузов только за неоплаченные семестры создаст много дипломированных людей, и некоторые из них, возможно, станут представителями среднего класса, а вот интеллигенцией станут единицы. Можно сказать, что при расширении дипломирования происходит инфляция квалификаций; настоящая ценность дипломов падает. Образование дорожает, а отдача от него снижается. Вместе с тем образование становится более доступным не в финансовом, а интеллектуальном смысле, поскольку смягчение требований приводит к редукциионизации самого образования. Оно перестает рождать интеллигенцию. Деинтеллектуализация образования имеет далеко идущие последствия. Поколения, которые учились по новой «усовершенствованной» методике, не просто пойдут работать, но и пойдут преподавать. И качество их научно-педагогической деятельности будет соответствующим, рождающим еще более деинтеллектуализированных выпускников, которые, в свою очередь, сменят своих преподавателей. Деинтеллектуализация передается из поколения в поколение, становясь подобием наследственной болезни нашего времени.

Видимо, так называемое высшее образование будущего станет не образовывать студента, а всего лишь адаптировать его к окружающей реальности, к которой раз и навсегда адаптироваться невозможно, поскольку в эпоху гиперсобытийности и гиперинформатизации время сжимается за счет ускоряющегося потока происходящих в мире изменений. Адаптируясь (обучившись) один раз, выпускник встанет перед вызовом времени, требующем дополнительного обучения из-за устаревания освоенных истин, и так далее. Следовательно, методологический базис, позволяющий самостоятельно обновлять знания, окажется архиважным. Но едва ли такая упрощенная система сможет его дать.

Культура, основным содержанием которой является проедание ресурсов, а идеологами которой выступают К. Собчак, Тимати и т. д., обречена на упадок. Если раньше научные издания были на виду, то сейчас прилавки книжных киосков и магазинов заполнены дорогими глянцевыми журналами, познавательная ценность которых сравнима с рулоном туалетной бумаги; как говорилось в одном близком к теме анекдоте, «по многочисленным просьбам читателей со следующего месяца наш журнал будет выходить без текста и в рулонах». Если раньше по телевидению показывали героев производительного труда, то теперь экран пестрит «героями» потребления. Кстати, постоянно смотрящий телевизор человек не только перенимает соответствующий тип транслируемой культуры, но и формирует у себя превратное мнение о среднестатистическом доходе его соотечественников; ведь по телевидению чаще всего показывают ухоженных хорошо одетых людей, что подчеркивает высокий уровень их дохода, а зритель обычно экстраполирует их на общество в целом, убеждаясь в том, что по телевидению демонстрируют представителей среднего класса. У него создается впечатление о большом количестве таких людей, о некоей социальной норме, а не исключительности. И это впечатление подстегивает высокие запросы, которые ему кажутся если и не приземленными, но вполне нормальными, и побуждает к большим растратам и меньшей бережливости. Ведь телезвезды, как коллеги, друзья и соседи, входят в референтную группу и выступают образцами для подражания.

Что бы ни говорили в качестве критики в адрес советского периода, необходимо принять к сведению следующее: тогда уровень образованности был значительно выше, образование и нравственные ценности являлись на самом деле ценностями, а не периферийными явлениями, которыми они представляются сейчас, и не наблюдалось явления «потерянного поколения». Детей увлекали бесплатными, а потому доступными каждому кружками и секциями, они не были предоставлены на «воспитание» улице, в детской среде не происходило процессов дегуманизации, декультуризации и варваризации, как это происходит сейчас. В советском обществе не просто уровень образования и нравственности были выше; само общество можно смело назвать обществом нравственности и образования, информационно богатым обществом. Сегодня информационное богатство вытесняется оттуда, где оно было, и в мир приходит псевдоинформационный профицит. Современный молодой человек стоит на эволюционной лестнице значительно ниже среднего представителя советской молодежи.

Современные потребкультовые неженки есть выродки своих предков, принадлежащих к поистине героическим эпохам. Геройство побед и великих открытий сменяется потребительством. Можно сказать, происходит своеобразный цивилизационный откат как крайне регрессивная тенденция. Причин ему много, и упрощение образования является одной из них. Каждое новое поколение отличается все меньшим интеллектуальным и нравственным потенциалом.

Недавно правительство проявило инициативу перевести на коммерческую основу в том числе школы. Кроме как к поддержанию растущего социального расслоения, ни к чему хорошему это не приведет. Платное образование в школе — это не просто нонсенс, а удар по населению. Такие проекты вполне указывают на незаинтересованность власти в общедоступности образования. Представители власти предложили реформировать школьную систему так, чтобы в результате бесплатными остались только четыре «основных» предмета: физкультура, основы безопасности жизнедеятельности, история и гражданское воспитание. А куда денут математику, литературу, физику, химию и другие предметы? Видимо, они не нужны. Видимо, они приобрели статус избыточных дисциплин.

Русскую литературу, которой зачитывается весь мир, предложили удалить из ЕГЭ; мол, технарям литература не нужна. Ну, конечно, не нужна, если следовать логике Фурсенко о необходимости появления квалифицированного потребителя, который, добавлю от себя, будет лишен национальной культуры. Отказ от русской литературы равнозначен отдалению от русской культуры и потере отечества. Литературу, как и многие другие предметы, нельзя формализировать, доводя до тестового уровня, и сдача ЕГЭ по литературе извращает саму литературу, придает ей карикатурный вид. Но если уж приняли ЕГЭ, лучше литературу сдавать тестом, чем вообще не сдавать. Кажется, ни один нормальный человек не выдумает такой инверсивный проект образования и над крепнущими умами, и тем более не предложит публично его реализацию. Рожденная в лоне партии власти идея кастрации школьного образования, сведения его к четырем «самым нужным» предметам, а также многие другие одобренные в партии власти антиобразовательные проекты определенным образом характеризуют эту партию. И в обсуждении этих инициатив нет места «аргументированным» лингвистическим оборотам, которые так любят подлые проправительственные холуи-интеллектуалы, типа: «в любой проблеме можно найти не только минусы, но и плюсы», «давайте рассмотрим этот вопрос с другой стороны», «категоричность только мешает объективности» и т. п. У этой инициативы нет никаких других сторон и в ней нельзя найти никаких плюсов. Она совершенно однозначна, и объективность моей оценки построена на категоричности, а не на ее отсутствии.

Еще «реформаторы» призывали сократить школьную нагрузку на 40 %, так как, мол, дети усваивают учебный материал только на 60 %. Интересный подход, который совершенно не учитывает то, что проблема неуспеваемости будет актуальной всегда, хоть даже на 90 % сократить школьную программу. Предположим, что такое сокращение проведем, а что дальше? Дальше выяснится, что дети все равно не успевают. И тогда опять резать? Нельзя подстраивать учебную программу под интересы учащихся и нельзя скрывать свои предложения за мифом о том, что якобы дети не способны постигать учебный материал. Раньше были способны, а теперь, видите ли, нет. Так что проблема нашего образования заключается не только в его коммерциализации, но и в сознательной редукции. В США сознательную редукцию образования оправдывают феминизмом и пресловутой толерантностью. Поскольку большинство женщин и негров с трудом постигают точные науки, образовательные стандарты пришлось снижать, чтобы не допустить дискриминации по половому признаку; учебная успеваемость должна быть примерно одинаковой у всех, а для достижения такого равенства пришлось снижать требования. Хорошо, что в России толерантность, взращенная на почве декларируемой борьбы с расизмом и сексизмом, пока не зашла так далеко.

Если подобные решения будут приняты, они ознаменуют собой перечеркивание вековых традиций российского образования и снижение образовательного уровня школьников, что приведет к полной потере Россией былого конкурентного преимущества перед другими странами. Вместо сокращения учебной нагрузки, вместо еще большего оглупления итак не далеких школьников следует создавать условия, при которых образование приобретет ценность и российские мозги найдут достойное применение у себя на родине. Наконец, необходимо сделать так, чтобы не дети существовали для системы, а система для детей и чтобы они были не порождением культуры потребления, а будущая высокая культура, пришедшая на смену потребительству, стала порождением сегодняшнего образования.

Глава 7.

Взаимосвязь культуры потребления и политического конформизма

Выше мы сказали о том, что культура потребления рождает огромное неравенство, причем как на социальном, так на экономическом и политическом уровнях. Меньшинство оказывается наверху, а большинство — на дне, и разрыв между верхом и дном становится все более и более значительным. В результате сильнее актуализируется проблема преступности, самоубийств, наркомании и алкоголизма. Хоть ни наркотики, ни алкоголь не входят в арсенал потребительства (пожалуй, только сверхдорогой алкоголь), тем не менее они являются следствием статусного разрыва. Молодежь, которой некуда себя деть, которая утратила условия для самореализации, которая осталась неконкурентоспособной на рынке труда, которая чувствует себя исключенной из якобы всеобщего благоденствия, находит в этих формах аддикции успокоение. Несмотря на то, что преступность и социальная апатия имели место в любые исторические эпохи и в той или иной степени проявляли себя в любых общественных формациях, неравенство, порожденное потребительскими тенденциями, создает для них благодатную почву и основу для их дальнейшего роста, а потому неравенство имеет смысл рассматривать как криминогенный фактор.

Социальная поляризация, появившаяся в результате рыночных реформ и засилья в ментальном пространстве потребительской идеологии, рождает и поддерживает теневую экономику, которая как система взаимосвязанных экономических отношений имеет место вне рамок действующих законов и оказывается недоступной контролю. Теневая экономика, сращиваясь с политикой, образует теневую действительность, невольной жертвой которой выступают не отдельные индивиды, а все общество в целом. Теневые политика и экономика угрожают стабильности правовой системы, конституционных основ государства, создают некое парагосударство, деятельность которого противоречит общественной морали и праву. Это парагосударство поддерживает коррупцию на самом высшем уровне, нивелирует систему разделения властей, уничтожает демократию, создает ангажированные суды и правоохранительные органы, защищающие данную форму власти от народа. Государство пусть не полностью, но частично трансформируется в свой эрзац.