Чтение онлайн

В конце 80-х ЦДЛ стал для нас еще желаннее. В стране свирепствовал сухой закон, гибельно отражаясь на самочувствии литераторов, привыкших общаться с хмельной музой. Буфет же в Доме функционировал исправно. И так же несокрушимо стояли за буфетной стойкой Пестрого грудастые буфетчицы, совмещавшие в прошлом, как утверждают знающие люди, свои прямые обязанности с внештатным осведомительством. И так же нас, литераторов, без соответствующего билета «не пущали» молодцы комсомольского вида. Приходилось пускаться на уловки: проникать через переход из Большого союза, через боковой вход в ресторан, или обращаться к обилеченным членам Союза писателей с просьбой провести. Выражаю личную благодарность за поддержку в те трудные годы Юре Доброскокину и везде проникающему Боре Никитину.

Таинственный подземный переход из Большого союза вел к нижнему буфету. Считался он малопрестижным, поскольку предназначался для гостей Дома, для посетителей различных мероприятий, проходящих в ЦДЛ, славящимся в 80-х своими киноабонементами и творческими вечерами. Рядом с нижним буфетом совершенно отдельно от мира ЦДЛ существовала бильярдная, откуда время от времени заглядывал в буфет Игорь Шкляревский, рассеянно оглядывал сидящих за столиками и вновь скрывался в царстве зеленого сукна и смачных карамболей. Для нас же, студентов, и проникновение в нижний представляло порой трудную задачу.

Подспорьем в разрешении этой проблемы стал билет Союза литераторов, созданного Дмитрием Цесельчуком, куда входили многие тогда официально не признанные талантливые литераторы, например Александр Еременко и Светлана Василенко. И вооружившись таким билетом, я впервые и нахально вошел в ресторан с парадного входа, с улицы Воровского (ныне Поварская), подгоняемый похмельем и еще безбилетным тогда критиком Павлом Басинским. Видавший виды охранник недоуменно повертел в руках странную книжечку и вызвал метрдотеля. Тот с неменьшим изумлением осмотрел странный документ и… пропустил, предупредив, чтобы мы, Боже упаси, не устраивались в Дубовом зале. И мы, чуть не на цыпочках миновав панельное великолепие Дубового, радостно устремились в Пестрый. Впрочем, при наличии свободного столика можно было спокойно посидеть и в Дубовом. И тебе без вопросов подавали графинчик водки и грибочки с нежной селедочкой. За вполне умеренную плату. И слегка затуманившийся взор гостя, поднимавшегося по резной лестнице к туалету, любовно охватывал панораму накрытых столов и оживленные лица Александра Иванова, Вячеслава Пьецуха, Владимира Маканина, Анатолия Кима и многих-многих других известных литераторов и актеров, а среди сигаретного дыма и кухонных ароматов плавали звуки негромкого пианино… Эх!

Как ни странно, но и выход из Дома в пору зимнюю представлял из себя определенную проблему. Из-за гардеробной стойки вылетал с твоим, знававшим времена лучшие, пальто почтенный гардеробщик с орденскими планками на груди и норовил накинуть на плечи, привычно рассчитывая на чаевые. Не привыкший к такому обращению студент, к тому же и сильно стесненный в наличности, бормотал нечто невнятное и спешил выхватить из угодливых рук незамысловатую свою одежку. Только изрядная доля выпитого помогала побороть смущение.

Не хотелось бы, чтобы у читателя сложилось впечатление от ЦДЛа, как от распивочной для деградирующих писателей. Вовсе нет. Нет, большинство литераторов приходили сюда лишь после того, как добросовестно отрабатывали неделями, не разгибаясь, за письменными столами, и лишь когда голова совсем уже переставала что-либо соображать и сладостное одиночество творчества превращалось в тюремный вакуум. Тут-то и славно было оказаться в атмосфере ни к чему не обязывающего трепа, первого обжигающего желудок глотка и хмельного легкого флирта, снимающего напряжение каторжного труда.

А многие приходили в ЦДЛ на творческие вечера, даже не догадываясь о кабацкой его жизни, и уходили в состоянии того же блаженного неведения, свято полагая, что посетили очаг высокой культуры. И на них с недоумением взирал появляющийся из бильярдной, как из преисподней, Игорь Шкляревский.

И разве можно забыть политические схватки, кипевшие в стенах Дома? Разве можно забыть «Память»? Однажды мы с одним известным критиком, проходя мимо Дома, отметили скопление народа у дверей. Для нас это означало лишь одно — в такой тусовке легче проскочить в Пестрый. И мы вошли, заверив вахту у дверей, что направляемся… э… ну, вот на этот вечер. А в большом зале заседал «Апрель», тогда юный и привлекательный, собиравший полную аудиторию. «Память», естественно, не могла остаться в стороне. И нет бы нам прямиком отправиться по назначению, то бишь к стойке, но черт нас дернул отправиться в зал, нашептывая, что, дескать, на наших глазах творится История. История и произошла. В битком набитом большом зале мы едва отыскали два свободных местечка в центре. Нас не насторожил тот факт, что места пустуют. Мы не обратили внимания на соседей, таращась на сцену и ожидая судьбоносных заявлений. Вдруг сидящие рядом с нами коротко стриженные молодцы начали выкрикивать нечто, прямо противоположное происходящему как в зале, так и в стране. На молодцов свирепо зашикали. Подскочил разъяренный Леонид Жуховицкий. Мы оказались в стане «Памяти»! Пришлось бежать. Сняв стресс методом известным, через час мы в вестибюле подверглись нападению группы рассерженных женщин еврейской национальности, вышедших из зала покурить и запомнивших, как мы позорно ретировались под натиском «Апреля». Боюсь и думать, чем бы закончилось для нас объяснение с дамами, если бы не вмешательство Олега Файнштейна, клятвенно заверившего «апрелевок», что мы к другой одиозной организации отношения не имеем. Впрочем, и самому Файнштейну поверили далеко не сразу и с сомнением вглядывались в черты его лица, не желая доверять очевидному. Пришлось пройти повторный курс лечения от стресса. В бильярдной успокаивающе постукивали шары.

К тому времени мы уже различали завсегдатаев. Гуляли отдельными компаниями, образованными по политическим, редакционным или давно сложившимся отношениям. Выделялась бригада «Московского вестника» — под предводительством Владимира Ивановича Гусева чуть не половину Пестрого занимали габаритные Михаил Попов, Михаил Гаврюшин и Владислав Отрошенко, в арьергарде которых неуверенной походкой брели Юрий Коноплянников, Владимир Бацалев и тогда еще нигде не работавший Игорь Кузнецов. Последний затем перешел в недоброй памяти издательство «Столица» и перебрался за другой столик, а Отрошенко ушел на вольные хлеба. А кто мог себе представить Пестрый без Льва Щеглова («Солженицын идет!» — разносился шепот) или дяди Володи Макарова, бывшего директора Музея Маяковского? Дядя Володя славился еще и тем, что притягивал к себе металлические предметы и не раз потешал собратьев по ремеслу, прилепляя ко лбу ложку или вилку. После принятия определенной дозы прорезался дивный баритон Валентина Устинова, заводившего застольной песней весь зал.

Нас, зеленых сопляков, «старики» частенько раскручивали на дармовую выпивку, за которую щедро расплачивались литературными байками и обещаниями напечатать нас в самых-самых журналах. Мы слушали, разинув рты, и шустро бегали к буфетной стойке.

Эту заповедь, выведенную на стене рядом с буфетом, мы игнорировали. По невежеству или той же молодости. Совершенно не желая понимать, что перед нами в лице почтенных выпивох присутствует зеркало времени, в котором просматривается и наше возможное будущее…

Не претендуя на лавры известного собирателя литературных баек Бори Никитина, дерзну припомнить один случай, свидетелем которого был лично. Однажды старожилы Пестрого заманили в свою компанию провинциального юного таланта. Тогда, в начале 90-х, на витринах только-только начали появляться бутылки с импортным алкоголем. И мы не сразу пришли к давным-давно проверенному заключению, что наша водка все равно лучше. Так вот. Провинциал, польщенный вниманием лукавых мэтров, сделал широкий жест. Выкатил несколько бутылок «Абсолюта» (если ошибаюсь, Никитин поправит). В тот момент вся компания находилась уже в изрядном градусе и дорогую сивуху выкушала нечувствительно. Но. На следующий день первые два участника вчерашнего застолья, вновь встретившись в Пестром, огорошили друг друга следующими идентичными признаниями:

— Старик, у меня утром… Не поверишь, стоял!

Последующие жертвы коварного напитка, пробудившего в них давно забытые ощущения, появляясь в зале, под дружное реготанье остальных признавались:

— Старики, что я вам скажу…

— Знаем. Стоял!

Если бы в Пестром были окна, стекла бы повылетали от хохота.

А в общем, грустно. От обилия спиртного переставал «стоять» и талант. Хотя, может быть, и наоборот, в рюмке топилась тоска по утраченным способностям, которым так и не дано было реализоваться в суете и болтовне.

Но в начале 90-х о грустном не думалось. Пестрый щедро дарил нас дефицитными по Москве выпивкой, куревом и дешевыми обедами. А если буфетчицы урезали норму отпуска в одну глотку, то всегда можно было договориться с судомойками и за 40 (сорок) рублей приобрести бутылку, в которую, скорее всего, сливалось недопитое в Дубовом. Ну да какая зараза к водке прилипнет? И Дом оставался для нас настоящим Домом, в котором иной литератор, окончательно обессилевший в борьбе с зеленым змием, мог и заночевать на софе в вестибюле.