Чтение онлайн

Пару раз я влетел по пояс в болото. Темно, не видно же ничего. Естественно, вымок. Но ничего Сережке, конечно, не скажу — у нас все должно быть хорошо… Что бы ни случилось.

Ставил я не только капканы — на них надежда слабая. Ставил я и самоловы. Между прочим, сугубо браконьерская страшная снасть: два ряда острейших стальных крюков на рамках. Вот почему я тогда злился на дороге, когда заговорили об охране природы… Да понимаю я, милые мои, что это не джентльменское отношение к природе, прекрасно понимаю! Но посмотрите, что делается кругом с этой самой природой! Имеющий глаза да увидит. Причем делается просто так. Ну то есть так просто, что даже непонятно зачем. А я не могу вернуться в город с пустыми руками. Ни я себе этого не прощу, ни город — мне. Зимой будет не на что жить и учиться. Да и какие мы, к черту, браконьеры? Настоящие браконьеры уже месяц назад всё выбрали здесь, где мы пугливо суетимся. Мы так, по мелочи. Шапки на четыре взять, и то ладно…

Еще издалека я заметил свет в открытой настежь двери нашего дома. И вновь подступившая злость добавила мне сил. Хороший ты парень, Серега, но пеняй на себя. Кстати, тут же, на бегу, я вспомнил, да никогда, в общем, и не забывал, как в школе, в шестом, кажется, классе, когда я только приехал из деревни в город, у меня были постоянные конфликты с одноклассниками, да и с одноклассницами тоже. Ну не нравились мне их манерность, высокомерие и жеманство, которые, если разобраться, прикрывали обычную слабость и душевную хилятину. Это уж потом я, скрипя зубами, ради достижения более высоких целей, перестал, вернее, заставил себя не обращать внимания на все это. Но тогда… Многие парни там уже занимались в различных секциях. Самбо, карате… Да я еще и понятия не имел, что это такое, по старинке надеясь на деревенскую свою дубленую шкуру. И доставалось мне попервам здорово. Весьма чувствительно. И для самочувствия, для самолюбия чувствительно. Ну, а Сережка почему-то вступался за меня. Хотя помощи от него в драке — ноль. Особенно, когда пора бежать. И ему тоже, значит, перепадало. Правильно. Чего лезешь? Из принципа? Ну так получи… В общем, на том и сдружились. Я, конечно, одолел потом всю эту нехитрую премудрость и психологию драки — была, оказывается, предрасположенность. Но дружба наша осталась. Хотя это и не значит, что я прощаю ему его безалаберность. Извини, друг мой, но надо тебя воспитывать. Иначе живо сгинешь в нашем добродушном мирке.

Было начало одиннадцатого, когда я влетел в дом и грохнул входной дверью что было сил. Это чтобы сразу по психике. А он, даже не обратив на мой маневр внимания, продолжал что-то мурлыкать себе под нос, ставя на стол дымящуюся кастрюлю!

— Ты эти городские штучки бросай — двери настежь… Комаров напустил — всю ночь воевать.

— А ты знаешь, я хотел, чтобы тебе веселее на огонь шагалось, — безмятежно ответствовал он.

Ну да, я вспомнил, что на таких, как он, действует очень конкретный факт. Перед ним они теряются. А философией их не проймешь. Сами горазды.

— Хорошо, — сказал я. — Ну а спираль чего зря калится? Она-то, как ты понимаешь, на дороге не растет. Или и тут я не прав?

Он сердито выдернул вилку из розетки. Ну ладно, пока хватит с него.

— Приемник починил — благодарность. Он уже два года молчит.

Действительно, молодец. Старенький приемник чего-то хрипло бормотал, сам, должно быть, удивленный до крайности. Я и не подозревал за моим приятелем каких-либо технических талантов.

А он таки здорово обиделся, потому что не преминул съязвить:

— Ну хоть здесь угодил».

«В самом деле. Иногда мне просто до смерти охота трахнуть этого здорового балбеса по башке. Чем-нибудь тяжелым. Таким он бывает занудой. Хотя говорит все вроде правильно. Но для него же ведь стараешься, а он выпендривается. Особенно он любит эту свою жестокость демонстрировать перед слабым полом. И, представьте, им это нравится! Они прямо с него глаз не сводят. Вот, дескать, настоящий мужчина. Супермен. А я прямо сатанею. Ну не судьба мне была родиться в деревне. Ну так что ж теперь? Объясни спокойно, чем эта рожь отличается от пшеницы — я же первый скажу спасибо. И нечего из этого философию разводить. Вот, мол, мы, деревенские и так далее. Словно глупость зависит от прописки…

А Сашка развязал мокрый рюкзак и положил к моим ногам что-то круглое и серое.

— Ух ты, еж! Где ты его взял? И зачем?

Я присел около этого комочка, выставившего свои иглы — единственную защиту против всего мира. Скверно у ежа, надо полагать, сейчас было на душе.

— Вот так. Человеческий фактор. Бегал, бегал, бедолага, а этот самый фактор не учитывал, — объяснил Сашка.

Еж высунул-таки острую мордочку из колючек, покрутил носом, да и затопал к стене на полусогнутых. Потопал туда, где на полу стояли, с осыпавшимися ликами святых, старухины иконы. Сашка уже и так и эдак приглядывался к ним, но от них уже почти ничего, кроме досок, не осталось. Еж юркнул за иконы.

— И откуда они знают, где прятаться? — подивился Сашка. — Дай-ка ему туда чего-нибудь перекусить…

После ужина Сашка полез спать на полати, а я устроился на печи. Матрас и подушка были влажными, под потолком стояла кислая духота, противно ныли впущенные мною же комары. И еще еж топал в ночи, как стадо лошадей… Вдруг он направился к печке, стал куда-то забиваться, пока, наконец, не раздался мягкий шлепок.

— Готово, — сказал Сашка. — В подпол свалился. Взял бы ты свечку да слазил за ним. Помрет, вонять будет.

Ну ничего себе! Я только чуть-чуть попробовал себе представить, что надо будет лезть в холодный сырой мрак, где паутина, шорохи, что-нибудь мягкое и скользкое под ногой, по заплесневелым бревнам разбегаются какие-нибудь там мокрицы, ловить ежа, шипящего, в колючках…

— Да боюсь я туда лезть, — честно признался я.

— Лентяй, — сказал Сашка, засыпая. — Ну ничего… Может, он там мышей подавит…

И он заснул! Так же привычно, как в своей городской квартире. А я крутился на буграх кое-как набитого разбросанной крысами ватой матраса, ноги мои упирались в стену, казалось, потолок опускается все ниже… И Боже мой, как тихо было кругом! А где-то рядом, ну конечно же, рядом, на заброшенном теперь навсегда кладбище лежала в земле старуха, прожившая в этом доме всю жизнь… Всю жизнь! И когда я начал себе представлять эту ее жизнь, то понял, что это уже сновидение, я засыпал…

…Полная луна серебрилась в небе, еще темном в вышине. Но уже светлело у земли, на краю горизонта, там, где собиралось встать солнце. Поля и леса были погружены в дремотные росы, и лишь где-то неуверенно простукивал предутреннюю тишину далекий трактор. Это так я был настроен спросонья, под нетерпеливый Сашкин шепот.

— Быстрей, быстрей, да шевелись же, — покрикивал он тихо и яростно, бухая сапогами в разбитых, но присохших за ночь колеях.

Когда мы выбрались на широкую вчерашнюю грунтовку, он вдруг замедлил ход.

— Все равно не успеем. Надо пропустить его.

Издалека был слышен шум приближающегося трактора. Он неторопливо полз, нагоняя нас. Сашка от досады сморкался и тер нос рукавом штормовки. Наконец трактор настиг нас. Сидевшие в кабине двое мужиков осмотрели нас, переглянулись и засмеялись.

— Весело мужикам по утрам, — сказал я. — С чего бы это? Уже похмелились?

— Чего? А того. Рыбак рыбака… А они поди всё уже и выловили…

— Браконьерили?

Чего-то я не то, видно, ляпнул. Потому что Сашка посмотрел на меня зверь зверем и сказал:

— А мы-то с тобой чем занимаемся?!

А потом началось то, к чему я так старательно готовился все эти дни, но все равно боялся».

«Если бы этот городской пижон шевелился побыстрее, просыпаясь, да и шагал попроворнее, мы бы до трактора успели обобрать канаву, а потом бы мирно пересидели его в лесочке. А теперь растрезвонят мужики о чужаках, хоть и видно, что у самих рыльце в пушку. Да только они — местные, а с нами, в случае чего, церемониться не будут. На нас же всё и спишут.