Чтение онлайн

Я спустился в канаву, проинструктировав Сережку на случай непредвиденного появления посторонних. Тут у меня стоял самолов. И я сразу заметил, что он не пуст. Сразу же, почти автоматически, пришло и небольшое привычное волнение, как всегда перед настоящей работой, где все зависит только от тебя.

При моем приближении ондатра забилась. Понятно, инстинкт самосохранения, но лучше бы она сидела спокойно. Ведь она еще глубже насаживала сама себя на крюки — в том их страшная хитрость.

Я выдернул рамку из ила, оберегая руки и от зубов ондатры, и от крюков. Конечно, было ей больно. Это даже трудно представить, как ей было больно. Надо было прибить ее. Сразу и быстро. Это не дело, чтоб она так мучилась. Я резко стукнул ей по голове палкой от рамки. Она затихла. Я стукнул для верности еще раз. Нам повезло. Взрослая.

Я обернулся. Я ведь забыл о нем на мгновение. И тут встретил его взгляд. Он так смотрел… Я выругал его в душе. Ох мне эти чистоплюи! Где-нибудь в городе три шкуры с ближнего сдерут, даже не поцарапав его при этом. А потом, тут же, не успев и покаяться, будут ахать в скверике над сломанной веткой или говорить гневные слова о том, что есть мясо, дескать, варварство! В общем, я сказал ему:

— Какого ты выпятился? За дорогой смотри!

Бьюсь об заклад, он еще никак не мог взять в толк, что мы занимаемся делом наказуемым. Да, впрочем, и не в этом была суть. Просто надо было привести его в чувство.

Я бросил ее в рюкзак, не освобождая от крюков — дома разберемся.

И потом мы обошли все примеченные мною вчера места. Попались еще три штуки: взрослая и две молодые. Неплохо, в общем, для таких залетных гастролеров, как мы. Очень неплохо.

В капканы попалась только глупая, этого года утка-слётка. Угораздило же ее влететь лапой прямо в капкан… Ее я тоже положил в рюкзак.

— Утка-то тебе зачем? — тихо спросил он.

— Сожрем. Вместе с перьями.

Он смотрел на все это как посторонний. Но как представитель высшего суда, верящий, что от возмездия, рано или поздно, мне не уйти. Он видел только жестокость. А это была добыча. Так в природе называется».

«Утку он обменял в соседней избе, у древнего деда. Обменял на молоко, картошку и огурцы. Мне стало немного легче. Почему-то утку я жалел больше, чем молча бьющуюся ондатру. Может, потому, что утке дано летать, чего нам не дано. Конечно, участь ее не становилась легче от того, что она оказалась теперь в другой избе. Но так уж мы устроены: с глаз долой…

Мы пообедали. Так настоял Сашка. Он сказал:

— А то еще не сможешь потом.

Дело в том, что нам предстояло обдирать шкурки. Хотя, будь моя воля, закопал бы я всю эту „добычу“ где-нибудь в лесу, не запоминая места, и постарался забыть, как сон дурной.

— Да понимаю я, — сказал Сашка. — Понимаю, что это были не самые приятные минуты в твоей жизни. Что ж? Искупи хоть часть греха, если ты уверен, что мы, вернее я, согрешили; помоги мне сделать так, чтобы не напрасно пропали убиенные твари.

Он приготовил таз с водой, тряпки, ножи. Освободив первую ондатру от крюков, он положил ее к себе на колени, подстелив предварительно тряпку.

— Учись, брат. Это дело тонкое.

Я только сейчас смог разглядеть ее внимательно. Действительно, красивый, сероватый с рыжим отливом мех плотно покрывал небольшое тело с короткими передними и сильно развитыми задними лапами с перепонками между когтистых пальцев. Длинный, лезвиеобразный хвост был покрыт жесткой черной кожей.

— Смотри, — сказал Сашка.

Он сделал надрезы вокруг задних лап и хвоста. Затем соединил эти надрезы между собой и, выворачивая шкуру, стал снимать ее с сизой тушки, подрезая жировую пленку остро отточенным ножом.

— И всех дел. Бери, пробуй.

Я решил: сделаю. Остальное — потом. Все потом — мысли, чувства, оценки.

И пока я кое-как справлялся с одной, Сашка закончил всю работу. Потом разделал и тушки.

— Мясо, между прочим, деликатесное, — сказал он. — Заграница им от импотенции лечится. А нам плевать. Нас эта проблема не волнует».

«Видел я в глазах его отвращение, видел. И потому оценил, что он сумел перебороть его. Или, во всяком случае, смог сделать вид. А когда я приготовил мясо ондатры, он даже набрался мужества отведать кусочек.

Конечно, с первого раза трудно. Еще бы. Но ведь без запаха крови все равно не проживешь! И не тешь себя надеждой.

Вот кстати. Странное дело, но те бабы, с которыми мы знакомились, влюблялись в него. Прямо с ходу. Честное слово. Но и всё. Ложились-то они со мной, так ничего от него и не дождавшись и втайне его ненавидя. Вы скажете — такие вам уж попадались… Возможно. Но он всегда, с упорством маньяка, пытался отыскать в них что-то человеческое. И они этого ждали от него! А потом ненавидели. За это же именно самое. А я с самого начала был убежден, что делать этого, то есть искать, не стоит. По многим причинам. И первая: в них этого нет. Поймите правильно. Я вовсе не утверждаю, что они хуже мужиков. Нет, Боже упаси. Просто они другие. Как с другой планеты. Чужие они нам. Ну как я ондатре. И всё. Но это, как говорится, теория. Но как-то на нас накатило. И мы женились. Бывает. И я отдал семейной жизни, славу богу, только полгода. Хватило на всю оставшуюся жизнь. Сережка же со своей мучается четвертый год. На что надеется? Я не говорил ему, но ясно видел, не слепой, как его — даже язык не поворачивается назвать супругой — посматривала на меня весьма недвусмысленно. Но я твердо знаю — друзей предавать невыгодно. Пусть кого-то и шокирует такая формулировка. А все это я поведал к тому, что без крови, пусть даже она прольется внутри тебя, не проживешь. Не тешь себя пустой надеждой».

«После обеда он развесил шкурки на веревке около печи и стал собирать снасти в рюкзак. Я упросил его взять меня с собой. Не хотелось мне оставаться в доме.

— Что ж, пойдем, — сказал он. — Тут недалеко торфяные карьеры были. Попробуем там. Но уговор: не стонать в пути.

Мы вышли на зады деревни.

Так и есть, кладбище было рядом, в ближнем леске виднелись покосившиеся кресты.

— А где старуха-то лежит? — спросил я.

После секунды удивленной, как мне показалось, задумчивости он сказал:

— А я и не в курсе.

Пять километров, а может и больше, по лесу — это и оказалось „недалеко“. Не скрою, я устал и как-то отупел. Может, и от слишком свежего воздуха. Сашка же гнал как угорелый, на ходу еще успевая читать мне курс лекций по травам, птицам и зверью. А я думал в это время: неужели обязательно взамен на эти знания надо терять ощущение чужой боли? А может, вся штука была в том, что я был все равно вроде дачника, а он — на работе? Но честное слово, я уже не мог и не хотел воспринимать его таким…»

«К вечеру, когда мы вернулись домой, Сережка явно захандрил, за версту было видно. Хоть он ничего и не говорил. А это и был показатель — молчание.

— Хочешь, открой банку шпрот, — предложил я ему.

Потом я вспомнил, что он не взял с собой сигареты, дав зарок не курить в лесу. Я мигом сгонял к деду Семену и разжился у него самосадом.

Сережка немного оживился, покурив, но в целом, как ясно я это видел, дело было гиблое.

И тогда я сказал:

— Еще есть время. Ты поспеешь на последнюю электричку, если напрямки, через лес.

— Заблужусь, — отозвался он машинально и сразу же испуганно посмотрел на меня.

— Провожу. Собирайся, — сказал я.

— А ты? Останешься? Один?

— Конечно. Мне не привыкать. Я так месяцами жил.

— Месяцами… — отозвался он эхом. — Я слабак?

— Да нет, — успокоил я его. — С чего ты взял? Ты просто чужой здесь. Надеюсь, пока чужой. Не все же сразу.

Было совсем темно, когда я возвращался со станции. И тут я ни к селу ни к городу вспомнил, как в совсем еще юношестве он сказал мне однажды: „Представь себе в хрустальной вазе локон любимой девушки. Запах, изящный завиток… Правда, прелесть? И почему так не делают… Ты только представь“. Я представил и тут же сказал ему: „Фу какая гадость!“ Правда. И он еще сам первый засмеялся этому».