Чтение онлайн

4

Ключница Мавра Игнатьевна, которую теперь именовали по-заграничному — экономкой, проклинала себя за то, что она сотворила сегодня. Да и то сказать — были поводы для таких проклятий. Со своим воспитанником Иванушкой она поступила подло и гнусно. А уж с с хозяином, Митрофаном Кузьмичом, и того хуже. И оправдать себя — хотя бы отчасти — она могла только тем, что не предполагала, как далеко зайдет дело.

Но главное — она никак не могла отказать Валерьяну, который попросил её о содействии. Так же, как много лет назад не смогла отказать своей Танюше, когда та попросила её о помощи. Хотя, разумеется, Валерьяну она стала помогать совершенно по иным причинам.

И вот теперь, когда вся прислуга из алтыновского дома сбивалась с ног, пытаясь найти хоть кого-то в Живогорске, кто знал бы о местонахождении отца и сына Алтыновых, Мавра Игнатьевна пряталась от всех в голбце — запечном чулане на большой и опустевшей в вечерний час кухне. Экономка — бывшая ключница — отлично слышала, как её выкликал старший приказчик из расположенной в доме алтыновской лавки — Лукьян Андреевич. Как её звала хозяйская сестрица Софья Кузьминична. Как горничная и кухарка спрашивали друг у дружки, куда могла подеваться Мавра? Однако выходить к ним из своего укрытия преступница не собиралась.

Все её помыслы были сейчас даже не о Валерьяне — что было бы вполне объяснимо. Нет, ключница могла думать только о простофиле Иванушке — который за девятнадцать годков своей жизни только и успел, что повозиться со своими птицами да начинаться книжек. Прямо помешан он был на этих книжках.

— Уж лучше бы он по девкам бегал, что ли... — шептала теперь Мавра — и даже сама не замечала, что по лицу её текут слёзы. — А теперь вот, по всем вероятиям, ему спознаться с девками уж и не приведется... Эх, Иван, Иван — доброе сердце простая душа... И зачем я только дожила до того, как Софья с Валерьяном сюда воротились...

Тут, наконец, она почувствовала, что лицу её мокро. Утерев глаза рукавом летней полотняной блузы, Мавра поднялась с низенькой скамеечки, что стояла в голбце. И взяла с полки с десяток стеариновых свечей, что всегда хранились в этом чуланчике про запас. А заодно прихватила и лежавшее рядом огниво. После этого она высунулась на кухню, воровато огляделась по сторонам и, только когда удостоверилась, что никого из прислуги здесь нет, выскочила из чулана и почти бегом устремилась к двери, что вела из кухни во двор.

По пути она схватила со стола простенький фонарь — без стекла, с единственным свечным огарком внутри. Да еще прихватила стоявший возле печи чапельник — длинную съёмную ручку для сковороды.

5

Отцовским карманным ножом Иван Алтынов завинчивал один за другим дверные шурупы. И беззвучно ругался сквозь зубы — изо всех сил стараясь, чтобы не произнести какое-нибудь крепкое словцо громко, вслух. Зина-то стояла рядом — подавала ему шурупы один за другим!

Сквернословить Иванушка очень не любил, но теперь просто не мог сдержаться. Карманный ножик его отца явно не подходил для той работы, которой он занимался. И купеческий сын уже раскровянил себе все пальцы о его лезвие. Главное же — из-за того, что острие ножа то и дело соскакивало со шляпок шурупов, дело не спорилось — шло непозволительно медленно. А между тем многоцветные отблески заката, пробивавшиеся в помещение сквозь витражное окно, становились все более и более тусклыми. И, сколько бы Иванушка ни ругался теперь по-черному, это делу не помогало. Ну, разве что — позволяло отвести душу.

И, конечно, мешало купеческому сыну не только то, что перочинный ножик плохо подходил для завинчивания шурупов. Гораздо больше тормозило его работу то, что полотно двери беспрерывно сотрясалось от мерных ударов: восставшие мертвецы продолжали осаду алтыновского склепа с упорством древних гуннов, осаждавших Рим. Иванушка правой щекой прямо-таки ощущал взгляд Зины. И знал, что девушка хочет сказать ему: поторопись. Но изо всех сил сдерживается. И даже Эрик, который сидел у самых ног хозяина, обмотав лапы хвостом, словно бы безмолвно того поторапливал. Да Иванушка и сам отдал бы сейчас всё, что угодно, лишь бы только дело у него пошло на лад. Глупо и обидно было бы погибнуть сейчас — когда спасение казалось таким близким.

«Раздарю всех своих голубей, — пообещал он мысленно, — если только нам с Зиной удастся выбраться из этой передряги!»

Ему показалось, что его дед-колдун каким-то образом уловил эту его мысль. И в его единственном глазу промелькнуло насмешливое одобрение. А затем Иванушку словно бы толкнуло что-то. Он снова подпер спиной дверь, как давеча. Только теперь она худо-бедно была закреплена при помощи шурупов. И купеческий сын рассчитывал, что удержит её. А как только он прислонился к двери, Кузьма Петрович перестал её держать. Вместо этого он простер свою чудовищную руку к раскрытой ладони Зины, взял оттуда очередной шуруп и — прямо пальцами, без всяких инструментов, — удивительно ловко и быстро ввинтил его в дверную петлю. После чего так же поступил со следующим шурупом, а потом — с ещё одним.

6

Софья Кузьминична Эзопова, в девичестве — Алтынова, с самого утра ощущала, что в доме её старшего брата происходит что-то неладное. Да что там — в доме! Она испытывала непреложную уверенность: что-то неладное происходит и в самом Живогорске тоже. Если не во всем городе, то уж на Губернской улице — совершенно точно.

Собственно, неладное-то началось ещё давно — пятнадцать лет тому назад. И только часть этого составили тогда гибель их с Митрофаном отца и отъезд из города Софьиной невестки Татьяны. Даже мысленно Софья всегда именовала это бегство деликатным словом отъезд, как если бы Татьяна лишь на время отъехала из Живогорска с непременным намерением сюда вернуться. Как будто не сбежала она от мужа, бросив даже своего единственного сына, которому в ту пору и пяти лет еще не сравнялось.

«Впрочем, — тут же одернула сама себя Софья Кузьминична, — не мне её осуждать».

Во-первых, кто бы не сбежал после такой истории, какая приключилась тогда с её свекром? А, во-вторых, Софья и сама поступила немногим лучше. Ну, разве что, её собственное прегрешение было иного рода.

И вот теперь её Валерьян явно сотворил нечто такое, на возможность чего и намекал Кузьма Алтынов в разговоре с дочерью — тогда, пятнадцать лет назад, за несколько дней до своей гибели.

— А вот не зря есть присловье, батюшка: не говори обиняком — говори прямиком, — произнесла сегодняшняя Софья — молодящаяся состоятельная дама пятидесяти лет от роду. — Если бы ты не стал тогда темнить — может быть, жив был бы до сей поры. А теперь — ну, что, спрашивается, я должна с Валерьяном делать?

Но был еще один вопрос — не высказываемый, который Софья и самой себе боялась задать: можно ли еще было спасти её брата? Или хотя бы — племянника? А если ни того, ни другого спасти нельзя, то есть ли шанс у неё самой — спастись от Валерьяна?

7

Когда последний шуруп встал на место, Иван Алтынов отстранился от двери. Спина его всё еще продолжала дрожать после всех тех ударов, которые он ощущал даже сквозь дубовое полотно. Но — и дверь, и засов пока что встали на место. И купеческий сын рассчитывал, что эта преграда хоть ненадолго задержит тех, кто ломился сюда снаружи.