Чтение онлайн

Лицо Катерины Андреевны зарумянилось.

— Ого, вотъ какъ! — проговорила она.

— Да, да!

Павелъ Борисовичъ подошелъ къ ней и взялъ ее за руку.

— Вдь я не ошибаюсь? — тихо, тихо спросилъ онъ. — Не ошибаюсь?

Катерина Андреевна вспыхнула вся и затрепетала. Близко, близко видла она передъ собою красивое, энергичное лицо Скосырева, его черные сверкающіе глаза, его вьющіеся, тоже черные, какъ смоль, волосы, вдыхала ароматъ его духовъ, ощущала на лиц его горячее дыханіе. Стройный, величавый, энергичный и неотразимо красивый, стоялъ онъ передъ нею, нашептывая любовныя рчи. Передъ нею былъ онъ, этотъ аристократъ, этотъ баловень счастія, первый въ губерніи женихъ, первый и кутила, мотъ, бреттеръ, донъ-жуанъ. У нея голова закружилась, и она тихо потянула отъ него свою руку, а онъ и другую взялъ, цловалъ об, говорилъ про любовь, про счастіе, сулилъ много, много радостей. Она хотла оттолкнуть его, хотла сказать, чтобы онъ ушелъ, оставилъ ее, а изъ устъ невольно вырвалось:

— Боже, что же мн длать? Вдь… вдь и я васъ люблю.

Онъ обнялъ ее, закинулъ ей голову назадъ и цловалъ ея щеки, губы, волосы, шею. На двор между тмъ темнло все боле и боле. Совсмъ уже въ догорающихъ лучахъ заката виднлась даль съ лсами, полями, деревнями, съ дымкой вечерняго тумана на горизонт. Павелъ Борисовичъ подвелъ Катерину Андреевну къ окну и указалъ ей на эту даль.

— Все вотъ это будетъ твое, моя радость, — сказалъ онъ, — а это лишь малая часть того, что я имю. Я богатъ, но меня не радовало мое богатство, и я расточалъ его. Зачмъ мн оно? Я умру, и все это пошло бы Богъ всть кому, а когда ты полюбишь меня, когда ты будешь моею, я буду знать, что у меня есть дорогое существо, которому я могу отдать все это. Я добуду теб разводъ, ты будешь моею законною женой, у насъ будутъ дти. Какъ я тебя люблю, еслибъ ты знала! Я вдь еще никогда не любилъ, я игралъ любовью и на женщинъ смотрлъ, какъ на игрушки, а нашихъ манерныхъ барышенъ, этихъ вышколенныхъ куколокъ, я только презиралъ, особенно когда видлъ, что он ловятъ меня, какъ богатаго жениха, быть можетъ, для того, чтобы измнить мн потомъ, и полюбить какого нибудь купидоноподобнаго мальчишку съ розовыми щечками и съ пустою головой, а тебя я полюбилъ съ перваго взгляда и поклялся, что ты будешь моею!

Катерина Андреевна, положивъ ему головку на плечо, слушала его и смотрла въ темнющую даль.

— А ты любишь меня? — тихо спросилъ Скосыревъ.

— Да.

— Милая!

— Но я боюсь чего то. Вдь я не твоя, вдь меня отнять могутъ. Что, если меня отнимутъ? Я не боюсь уже того, что мужъ можетъ измучить, истерзать меня, убить, а боюсь, боюсь потерять тебя.

Павелъ Борисовичъ крпко обнялъ ее.

— Никогда! — съ силою проговорилъ онъ. — Пока ты здсь, тебя не вырвутъ у меня, а въ самомъ скоромъ времени я отвезу тебя въ свою костромскую вотчину, и тамъ ужь никто не найдетъ тебя, а въ то время я буду хлопотать о развод. Милая, у меня есть деньги, а съ деньгами многое можно сдлать!

Въ это время на алле, идущей отъ большой дороги, показалась повозка, запряженная парою ямскихъ лошадей. Не важныя, но выносливыя и привычныя лошади бжали ходко, везя легкую повозку, и ямщикъ лихо помахивалъ кнутомъ, привставая на облучк.

— Это сюда кто нибудь детъ? — спросила Катерина Андреевна.

— Да. Но кто бы это могъ быть? Вроятно, гости къ управляющему или къ священнику.

— А вдругъ это за мной? — спросила Катерина Андреевна и тревожно смотрла на приближающуюся повозку.

— Вотъ вздоръ! — засмялся Павелъ Борисовичъ. — Твой мужъ увренъ, что тебя увезъ Черемисовъ, и долго еще не узнаетъ правды. Я сейчасъ прикажу узнать, кто это.

Онъ подошелъ къ двери и дернулъ за вышитую шелками сонетку.

Звонъ большаго серебрянаго колокольчика раздался по всему дому.

На звонокъ вошла Матрена и остановилась въ дверяхъ.

— Тамъ кто-то пріхалъ, узнать и доложить мн, - приказалъ Павелъ Борисовичъ.

— Слушаю-съ.

Матрена вышла и вернулась минутъ черезъ пять. Хитрое и умное лицо ея выражало смущеніе, глазки бгали, какъ пойманные въ мышеловку мышенки.

— Ну? — обратился къ ней Павелъ Борисовичъ.

— Наташа это пріхала… изъ Москвы…

— Кто-о?

— Наташа-съ, то есть двушка наша Наталья Корицына.

— Это еще что значитъ?

— Не могу знать-съ.

— Ты не спросила ее?

Матрена потупилась.

— Спрашивала-съ, но только она мн ничего не сказываетъ. Будь я въ Москв, такъ, конечно, этого не случилось бы, не отпустила бы… ну, а безъ меня не доглядли.

Павелъ Борисовичъ наморщилъ брови и потеръ переносицу.

— Я сію минуту, моя дорогая, — обратился онъ по-французски къ Катерин Андреевн. — Мы обдаемъ, конечно, вмст?

— Хорошо. А что это за таинственная гостья, которая васъ такъ смутила?

— Моя крпостная двка.

— И фаворитка?

Павелъ Борисовичъ пожалъ плечами.

— Если хочешь, да, но фаворитка безъ привилегій.

— Однако, вотъ, она осмлилась самовольно послдовать за вами.

— И поплатится за это. Она у меня плясунья въ моемъ хор. Она пляшетъ все, а теперь вотъ она запоетъ у меня. Черезъ полчаса я жду тебя къ столу, мой ангелъ.

Павелъ Борисовичъ поклонился Катерин Андреевн, приказалъ Матрен подать огня и позвать къ барын Глафиру, а самъ вышелъ.

— Тамъ Наталья изъ Москвы пріхала такъ позвать ее ко мн въ кабинетъ, — приказалъ он на ходу лакею.

Съ раскраснвшимся еще отъ мороза лицомъ, взволнованная, видимо испуганная, но желающая казаться покойною, вошла Наташа въ кабинетъ. На ней былъ малиновый бархатный сарафанъ, кисейная сорочка, но голову покрывалъ не кокошникъ, какъ обыкновенно у двушекъ изъ домашняго хора Скосырева, а блый шелковый платочекъ. Не было на ше и монистовъ, которые служили неизбжнымъ украшеніемъ пвицъ и были обязательны, какъ форма, — у Павла Борисовича форма соблюдалась строго и вся дворня, раздленная на группы по своимъ спеціальностямъ, неуклонно должна была носить разъ установленный костюмъ.

Павелъ Борисовичъ, заложивъ руки въ карманы панталонъ, стоялъ у затопленнаго камина, когда вошла Наташа. На скрипъ двери онъ оглянулся, увидалъ двушку и смрилъ ее грознымъ взглядомъ.

— Это что такое значитъ? — спросилъ онъ. — Зачмъ ты пріхала сюда?

Наташа стиснула руки, хотла что-то сказать, но только глухо зарыдала и закрыла лицо руками.

— Это что еще за трагедія? — строго продолжалъ Павелъ Борисовичъ. — Изволь перестать сію минуту! Зачмъ пріхала и кто теб позволилъ?

— Сама, никто не позволялъ, — отвтила Наташа, вытирая слезы кончикомъ головнаго платка. — Длайте со миой, что угодно, есть на то воля ваша, а я не могу, не могу!

— Что ты не можешь? Въ чемъ дло? Ты мн толкомъ отвчай!

— Не могу. Конечно, я раба ваша, а только сердце у меня тоже есть и любить ему заказа нтъ, ну, я люблю, люблю! Узнала, что къ вамъ барыню Коровайцеву привезли, хотла на себя руки съ тоски да съ горюшка наложить, да сперва захотла васъ повидать, на… на эту барыню взглянуть…

Наташа не договорила и опять заплакала.

— Дура! — безъ гнва проговорилъ Павелъ Борисовичъ. — Ты что же вообразила? Жениться я, что-ли на теб долженъ?

— Ничего я, сударь, не вообразила, знаю я, что есть я ваша раба и что, поиграмши со мною, вы бросите меня, а любить все же люблю. Если-бъ вы невсту себ избрали, барышню, такъ я только плакала бы, а вамъ да ей счастья желала бы, любви да согласія, а то… чужую жену вы взяли.

— Ну, ну, молчать! — перебилъ Павелъ Борисовичъ. — Это еще что? Не выговоры ли ты мн читать будешь?