Курский перевал
Шрифт:
— Очень хорошая! — воскликнул Привезенцев, совсем забыв, что говорит с человеком, которого знал всего лишь около часа.
Поручение секретаря райкома было настолько серьезным, что Привезенцев долго раздумывал, как его выполнить. Все осложнялось тем, что письма о злоупотреблениях Гвоздова были анонимные, без подписей, а в подтверждение фактов в них перечислялось много имен колхозников. Привезенцев хорошо знал, что разговор даже с двумя-тремя из этих колхозников эхом отзовется по всей деревне, вызовет множество толков и кривотолков, а это может отразиться на работе Гвоздова и резко подорвать его авторитет.
Всему помог случай. Под вечер, когда большинство колхозников возвращалось с работы, Привезенцев пошел на конюшню, надеясь встретить там кого-либо из нужных ему людей и словно невзначай, издали завязать разговор. Едва миновал он полуразвалившийся сарай, как от распахнутых ворот конюшни послышался приглушенный гневом и мольбой женский голос:
— Совести у тебя нет! Жалости ни капельки! Ты же знаешь, что делом этим я ни в жизнь не занималась. Где я возьму тебе самогонки?
— Ну, поллитруху-то раздобудешь, — уверенно, с чувством несомненного превосходства прозвучал голос Гвоздова. — А закусить — и огурчиком обойдемся.
— Да нету же, нету! Ни денег, ничего. На что купить-то? — с горечью проговорила женщина.
— Ну, эти разговорчики вовсе ни к чему. Лошадь тоже на весь день оторвать стоит немало, — с еще большей настойчивостью ответил Гвоздов.
Услышав этот разговор, Привезенцев остановился.
О случаях вымогательства Гвоздова с колхозников сообщалось в трех письмах. Об этом как раз и шел сейчас разговор.
— Оглоед ты окаянный! Душа твоя бесстыжая! — видимо закипев от возмущения, выкрикнула женщина.
— Ну ты, полегче, полегче на поворотах! — заметив Привезенцева, в замешательстве пробормотал Гвоздов. — Уж и пошутить нельзя.
— Ишь ты, какой шутник выискался! — так же увидев Привезенцева, громче и напористее продолжала женщина. — Твои шутки эти слезьми для людей оборачиваются. В кабалу всех вгоняешь, на кажном что ни на есть пустяке пользуешься.
— Я не позволю клеветать! — багровея, вскрикнул Гвоздов.
— Клеветать? — гордо подбоченясь, гневно проговорила Арина. — Бабы! — пронзительно крикнула она возвращавшейся с прополки группе женщин. — Бабоньки, давайте сюда! Да скорее, скорей же!
С тяпками и вязанками травы женщины послушно свернули к конюшне.
— Клевета, значит? — зло и насмешливо повторила Арина. — А ну, Федосья, — обернулась она к женщинам, — сколько самогонки стребовал с тебя этот самый вот Гвоздов за тую повозку, что ты дочь на станцию отвозила? Говори, говори, что жмешься?
— Ну, было, зашел, выпил, — робко проговорила пожилая женщина, скрываясь за спинами подруг.
— Выпил, значит! — укоризненно воскликнула Арина. — Ах, какая ты добренькая и жалостливая!.. А ты, Марья, что глаза опустила? Не с тебя ли он литру за воз соломы содрал? А ты, Марфуша? Ты, Анна? Нечего в молчанку играть да по углам шептаться! Этого паразита на чистую воду надо…
— Я не позволю!.. — задыхаясь от ярости, прокричал Гвоздов. — Да за такие слова… Да советская власть за оскорбление руководителей колхозных…
— Ты, Гвоздов, советской властью не прикрывайся, — прервал его незаметно подошедший Слепнев. — Советскую власть народ выбирает, и советская власть служит народу.
— А-а-а! — насмешливо протянул Гвоздов. — Вот откуда ветерок-то дует. Сам товарищ Слепнев все подстроил. За дело Гвоздова подкусить нечем, так давай несознательный элемент настраивать.
— Заткнись! — с хрипом выскочила из толпы высоченная женщина с темным остроскулым лицом. — Не смей марать Сергея Сергеевича! Он своей души за народ не жалеет. А ты только и знаешь, что тянуть с народа. Хватит, бабы, — призывно махнув рукой, крикнула она женщинам, — довольно молчать, натерпелись от этого толстомясого, и будет! Вот и Сергей Сергеевич тут и Федор Петрович. Он, говорят, теперь партийный руководитель. Давай собрание требовать!
— Правильно! Собрание! Нечего терпеть! — зашумели женщины. — Он вконец обнаглел. Пчел — как у помещика! Спекулянт без подделки…
Под гневными криками толпы Гвоздов сник, потом резко поднял голову, злобно взглянул на Слепнева, на женщин и, видимо поняв, что всякое сопротивление бесполезно, с хрипом проговорил:
— И пожалуйста, и собирайте и снимайте, в ножки поклонюсь, что избавился от должности от такой…
— Нет, ты запросто от нас не уйдешь, — остановила его Арина, — мы с тебя за все спросим, и не как-нибудь, а сполна…
Колхозное собрание закончилось под утро. Наташа с Галей и Слепнев с Привезенцевым вышли из душной, продымленной конторы и, не сговариваясь, направились сизым от росы пригорком к озеру. Говорить никому не хотелось, и все четверо шли молча, думая о совсем необычном, шумном и горячем собрании. Огромная луна свалилась почти к самому горизонту, и распластавшееся по лощине озеро тускло розовело в прозрачном тумане.
— Нет! Никак не могу опомниться, — остановясь на плотине, сказала Наташа. — Ну как можно такое? Что за председатель из меня? И выдумают тоже!
Наталья Матвеевна, вам известна такая пословица: «Не боги горшки обжигают»? — шутливо спросил ее Слепнев.
— Во! Видали? — кивнула Наташа Гале и Привезенцеву. — Уже Натальей Матвеевной величает! То была Наташка, Наташа, а теперь вдруг Матвеевна!
— А как же иначе, ты же теперь не кто-нибудь, а председатель колхоза. Верно, Федор Петрович?
— Ох, председатель, председатель! — горестно вздохнула Наташа. — Как натворит этот председатель делов несуразных и полетит вверх тормашками вроде Гвоздова и с должности и под суд! А я судов-то этих и в глаза не видела.
— Да что ты? — вступилась Галя. — Гвоздов жулик настоящий, а ты… Ты же как слезиночка…
Привезенцев слушал разговор и все еще никак не мог опомниться от всего, что произошло на собрании. Его нисколько не удивило, что почти все колхозники яростно обрушились на Гвоздова, решили снять его с должности председателя колхоза и отдать под суд. Совсем неожиданным, ошеломляющим было шумное единодушное требование женщин на место Гвоздова избрать Наташу. Вначале от радости у него запылало лицо, но, подумав, что за работа ляжет на ее плечи, он внутренне похолодел, жалея ее. У него даже мелькнула мысль выступить и попросить всех не наваливать на нее такую непосильную ношу. Но было уже поздно. Частокол поднятых рук окончательно сбил его мысли.
«Остается только одно, — встревоженно думая, решил он, — всеми силами помогать ей, на каждом шагу, в каждом деле. И главное — учить, учить. Она хоть и окончила семилетку, но, видать, многое перезабыла».
— А вы что, Федор Петрович, загрустили? — спросил Слепнев.
— Загрустишь, — весело рассмеялась Галя, — жена-то, чай, теперь не кто-нибудь, а председатель! Ой, Федор Петрович, и вредные же эти председатели! По себе знаю. Мой председатель ни днем, ни ночью покоя не знает. Только вы не горюйте. Пусть они председатели, а мы с вами вдвоем против них.