Курский перевал
Шрифт:
Ночь пролетела в лихорадочной подготовке к продолжению наступления на Курск. Манштейн сам продиктовал доклад Гитлеру и Цейтцлеру, где кратко сообщил, что наступление развивается планомерно, а решающие события произойдут утром 12 июля, и пространно, с мельчайшими подробностями расписал действия группы «Кампф» и героические подвиги немецких солдат и офицеров.
Утро 12 июля началось совсем не так, как ожидали Манштейн и Модель. На рассвете советская авиация обрушилась на самые важные узлы обороны Орловского плацдарма, а едва взошло солнце, как началась артиллерийская подготовка на всех трех участках, где вчера наступали советские войска. Даже по отрывочным сообщениям штаба Клюге Манштейн понимал, что на Орловском плацдарме творится что-то невообразимое.
В семь часов утра новое известие потрясло Манштейна. Оказывается, вчера, 11 июля, советские войска на Орловском плацдарме наступали не главными силами, а всего лишь разведывательными отрядами, по одному стрелковому батальону от каждой дивизии. Главные же силы ударных группировок Западного и Брянского советских фронтов начали наступление только утром 12 июля. Эта хитрость советского командования разрушила все планы немецкого командования.
Манштейн тупо смотрел на карту, где северо-западнее, севернее и восточнее Орла четыре советские армии красными стрелами врезались в немецкую оборону. Армия Баграмяна всего за два часа проломила главную полосу немецкой обороны и тараном вырвалась к единственной железной дороге, связывавшей войска Моделя с тылом. Положение было настолько страшным, что Манштейн больше часа ничего не мог сообразить. Тусклыми глазами из-под набухших век он безразлично взглянул на вошедшего начальника штаба и никак не мог понять, что говорил ему тот.
— Что?! — вскакивая, бешено крикнул он. — И у нас русские начали контрнаступление?!
— Да, — повторил начальник штаба. — В восемь часов Ватутин начал артподготовку, а в восемь тридцать танки и пехота перешли в атаку. Судя по первым данным, русские самый сильный удар наносят под Прохоровкой. Там, как удалось нам установить, наступают свежие, только что введенные из резерва 5-я гвардейская общевойсковая и 5-я гвардейская танковая армии.
— Это генералов Жадова и Ротмистрова? — спросил Манштейн.
— Так точно! Те самые армии, что стояли между Воронежем и Курском. Кроме того, сильные контратаки начались и против группы «Кампф». Ее передовые танки уже отброшены назад.
«Это начало нашего конца, — глядя на карту с красными стрелами атакующих советских войск, думал Манштейн. — Операция «Цитадель» провалилась, и что будет дальше, даже господь бог не знает».
Только военная выучка и многолетний опыт спасли Манштейна от паники. Он бросил все силы, чтобы остановить или хотя бы замедлить советское контрнаступление.
Весь день 12 июля шла ожесточенная борьба, а вечером Манштейну доложили, что лишь под Прохоровкой немецкие войска потеряли разбитыми и сгоревшими более 400 танков. Он выслал всех из своего кабинета и, повалясь на постель, от злости и бессильного отчаяния судорожно зарыдал.
XVII
Павел Круглов лежал в тени густого ельника, с наслаждением вдыхая напоенный хвоей живительный воздух. Еще весной отрядный врач сказал Круглову, что серьезная опасность для его здоровья миновала и самое главное теперь — беречь больное сердце. Тогда же по совету врача Васильцов поручил Круглову присматривать за подтощавшими отрядными лошадьми. По ночам Круглов пас лошадей на лугах и полянах вблизи лагеря, а как только рассветало, загонял их в дебри непроглядного бора и держал там до вечера. Это дневное, ничем не занятое время было для Круглова самым блаженным. Он часами спал под лошадиные всхрапы и перестук копыт, в полдень шел на кухню, получал свою порцию обеда и, напоив лошадей, опять дремал на мягкой траве.
Партизаны куда-то ходили, что-то делали, проводили какие-то занятия, но Круглов ничем этим не интересовался, лишь изредка слыша обрывки оживленных разговоров о каких-то походах, минах, ночных засадах и внезапных тревогах. Часто на кухню прибегала озорная девушка-почтальон и, зная всех до одного партизана не только по фамилии, но и по имени и отчеству, с шумом раздавала письма.
— А вам нет… — всякий раз сочувственно говорила она Круглову. — Только не переживайте. В следующий раз обязательно принесу.
— Спасибо, дочка. Не всем же сразу… И потерпеть надо, — отвечал Круглов, стараясь поскорее уйти от почтальонши.
После каждого такого разговора он собирался нынче же, в крайнем случае завтра написать домой.
По ночам он, присматривая за лошадьми, все в одном и том же варианте, с множеством поклонов и рассказом о самом себе сочинял письмо. Но наступал рассвет, разгорался день, и старательно подобранные слова начисто исчезали из его памяти. Им овладевала сонливость, и он решал сесть за письмо завтра же, сразу после завтрака или после обеда. Эти «завтра» продолжались у Круглова нескончаемой чередой.
Уже во всю силу разгорелось лето. В начале июля где-то далеко на востоке под Орлом и Курском глухо загудела канонада. Днем она была не так слышна, но по ночам, особенно на утренней заре, гул стрельбы доносился отчетливо и ясно. Больше недели гудело все на одном и том же месте, нисколько не приближаясь и не удаляясь. Но утром 12 июля загудело совсем в другой стороне, намного ближе и яснее. С каждым днем гул заметно нарастал. Возле кухни теперь говорили, что Красная Армия начала наступление на Орел сразу с трех сторон.
— Чуешь, Паша? — сказал подошедший Васильцов, когда на рассвете Круглов загнал лошадей под деревья. — Наши пушечки грохочут!
Васильцов еще говорил что-то, но Круглов не слышал. Перед ним, как живое, стояло перекошенное злобой лицо Кости Ивакина, точно такое же, каким видел его Круглов тогда, когда, подняв руки, побежал навстречу наступавшим немцам. Гул канонады в это время заметно возрос, и Круглову почудилось, что он видит там среди наступавших цепей красноармейцев Костю Ивакина…
— Ну, отдыхай, сил набирайся. Скоро с родными, с нашими встретимся, — сказал Васильцов и, к великой радости Круглова, тут же ушел.
«Наши… Скоро… Встретимся… — беспорядочно билось в уме Круглова. — Сил набирайся… С нашими встретимся…»
Он обессиленно свалился к сосне, чувствуя теплую, отдававшую прелью захвоенную землю. А в ушах все явственнее и жестче продолжал звучать совсем было позабытый голос Кости Ивакина: «Гадина! Предатель!»
«Да ведь если он жив, то все узнают, что я не попался, а сам побежал в плен, — опалила Круглова впервые осознанная мысль. — Он же командирам рассказал, а те, известно, сразу написали куда нужно. Какой же мне теперь дом!..»
В полном сознании, совсем не чувствуя ни боли в груди, ни ломоты в ногах, ничком лежал он на лесной земле и, как давно с ним не бывало, лихорадочно думал. Конечно, и в деревню сообщили, что он сам по себе, добровольно перебежал к немцам. Конечно, сразу же власти понаехали, корову, может, отобрали, а может, и всю семью выслали. Ведь сколько же говорилось и в присяге писалось, что тех, кто перебегает, ждет самая суровая кара. Ну, может, детей и Наташку пощадили, а уж корову-то верняком отобрали.