Кусок
Шрифт:
Пятое марта – чудный день: концерт их ансамбля в городском дворце культуры, море улыбок, света и звука. В конце концов – это Варин день рождения. Утром она проснулась в предчувствии небывалого счастья. Настя тоже радостно улыбалась и уже протягивала ей небольшую красную коробочку:
– Поздравляю с днем варенья, желаю побольше поздравленья! – пропела она и открыла ее: на мягкой подкладке лежал тоненький серебряный браслет. Варя завизжала от радости!
Каждый год у девушки был день рождения, и каждый год на танцах был концерт – и это было лучшее празднование. Каждый из коллектива мимолетом кричал ей поздравление, подруги несли шоколадки, а руководительница торжественно вручила большой букет цветов и белые носки, которые Варя, пожалуй, слишком часто теряла. Семнадцать лет бывает только раз, и казалось что это жутко много. Но к середине дня настроение улетучилось: самого важного для нее «С днем рождения!» не прозвучало ни на репетиции, ни после нее, ни на экране телефона.
Но было счастье сцены, а вечером, правда без всяких особенных слов, она получила долгожданную встречу и посчитала ее лучшим подарком дня. А к субботе Настя обещала грандиозный праздник.
Второй концерт Варя почему-то ждала еще сильнее. Встала с утра, потянулась – и пошла за шампанским. Подруга покосилась на нее:
– Не упадешь? – Но девушка только хмыкнула, открыла и пустилась в долгий разговор, прерываемый диким смехом. Перед выходом из дома Настя попросила ее подышать и сказала, что если кто-нибудь почувствует – она ни при чем, и что одна Варя такая безбашенная – пить перед ответственным выступлением. Оказалось не одна.
Подруги зашли в гримерку и сразу почувствовали неладное: все бегали, кричали, одна девчонка чуть не плакала, но никто не мог и не хотел внятно объяснить, что происходит. Стало только ясно, что источник этого волнения прячется в комнате, где раздевались парни. Варя осторожно приоткрыла дверь и заглянула, и тут же поняла причины всех криков. Там в кругу сидело четверо глубокомысленно смотрящих на стоящую между ними бутылку водки людей. Девушка простонала: Данил уже не выглядел как человек, способный выйти на сцену, но делать было нечего. Руководительница бегала по коридорам и тихо ругалась, учуяв от Вари столь противный теперь аромат:
– И ты что ли с ними? Тьфу, Яковлева! – Спокойствие, убежав в одну секунду, не спешило возвращаться в коллектив.
Вот, они уже стояли на сцене, смотрели изнутри на тяжелый красный занавес, а герой дня вдруг пошел прямо к нему и хотел выглянуть, приподняв одну штору. Но сегодня за ним следили, и парни моментально увели его. Концерт начинался.
После первых номеров Варя снова заглянула в мужскую гримерку, но Данила нашла не сразу: даже самые заметные люди становятся невидимыми, если засыпают под батареей. В коридоре она ухватила за рукав знакомую по театру девчонку, и шепотом попросила помочь. Та, кивнув, убежала, а девушка отправилась на новые приключения: выливать сорокаградусное содержимое в недра канализации. Настроение немного поднялось, все-таки не каждый день бегаешь по Дворцу культуры, пряча водку в разрезе платья.
Знакомая прибежала с кружкой, в которой дымился свежий, чрезвычайно крепкий чай. Его вручили Данилу, но пить он, как оказалось, не мог, и все проливалось на рубашку. Тут Варя взорвалась:
– Мало того, что все орут на меня, считая, что я могла запретить ему напиться! Мало того, что он ходит как зомби, зеленый и страшный! Так я в этом чае таблетку растворила, а он его выливает на костюмы! – Но Даша, которой довелось выслушать эту тираду, почему-то косилась за спину девушки и пыталась закрыть ей рот: там стоял Даня. Но переживали зря – никто ничего не услышал.
После выступления, вручив Данила друзьям и получив тысячи обещаний вести его сразу домой, Варя ушла тоже. И целый вечер Настя пополняла свой словарный запас и только подливала подруге чай, потихоньку смеясь.
***
В субботу с самого утра подруги отправились отмечать великий Варин день рождения. Они сидели в кафе, прыгали по тонкому льду на озере в парке, пару раз поцеловали сугробы, а к вечеру Варю слегка пошатывало. Вся канитель последних дней, как ни странно, вернули девушке ощущение реальности: она реже плакала, меньше боялась отсутствия воздуха, зато чаще улыбалась и громко рассказывала какую-нибудь чепуху. Все вокруг, еще не успев привыкнуть к грустной подруге, вновь видели ее светящейся и, казалось, счастливой.
Вечером зазвонил телефон, предлагая погулять. Варя судорожно набила рот жевательной резинкой и отправилась к другу. По темным, весенним улицам ей навстречу шагал какой-то странный колобок, чуть не падавший под тяжестью телевизора, который он нес в руках. Девушка засмеялась, а колобок жалостливо попросил вызвать такси.
Даня уже ждал ее, искоса глянул на Варю и, улыбаясь, протянул ей треклятую кружку из под чая:
– По-моему, сегодня она нужней будет тебе. Правда, чая там нет. – А девушка, совершенно забыв про осторожность в словах и выражениях, пустилась в долгий рассказ о его приключениях, постоянно прерываясь на язвительные комментарии.
Все хорошо? Да, вроде вот оно – это долгожданное все хорошо. Но странная штука: чем счастливее события нашей жизни, тем больше слез и криков мы платим потом за минуты радости. Порой кажется, что лучше уж не чувствовать особых всплесков хорошего, чем отдавать за него потом последние нервные клетки. Но без улыбки живется, бесспорно, плохо. И это факт.
Прошло всего несколько дней, а от былой радости не осталось и следа.
– Смотри, здесь опять новое образование. – Очередной врач уверял девушку в неспособности нормальной жизни и требовал согласия на очередное бесполезное лечение, которое бы послужило успокоению его совести. Почему-то этот человек в белом халате постоянно приводил Варе в пример евреев Варшавского Гетто времен Второй Мировой войны. Мол, они не сдавались, и ты не сдавайся. – И вот, твои анализы. Ну, что будем делать.
– Вы у меня спрашиваете? – Она только, улыбнувшись, покосилась на бумаги и снова отвернулась к окну, чтоб не видно было глаз. – И сколько теперь? – Голос был насквозь пропитан безразличием и странной насмешкой.
– Зачем тебе эти цифры?! Ты лечиться собираешься?
– Сколько? – Врач глянул на Варю и вдруг заговорил тише:
– Вечером. Здесь еще не все анализы. Скажу вечером. Ты не останешься? – Хлопнула дверь и в коридоре послышались быстрые шаги, уносящие Варю прочь от кабинета. Привычное сообщение, привычное ощущение – девушка даже горько смеялась оттого, как быстро все вернулось на дно.
И снова привычный маршрут, снова замерзшая рука, сжимающая телефон и счастье, заполняющее все изнутри с первым звуком мелодии звонка. Данил шел навстречу, но что-то было не так. Ах да, он шел в одном пальто, тогда как Варя стояла и мерзла в теплом пуховике и зимней шапке.
– Ну и что это? Тебе не холодно? – Казалось, он вовсе не рассчитывал на прогулку и передумал в последний момент.
– Нет, что ты! Только мне скоро домой пора. – Варя улыбнулась.
Они уже подходили к ее дому, как ей позвонили. Что-то негромко сказали, и совсем уж тихо прибавили: «Мы ничего сделать больше не можем». И девушка, которая столько раз отправляла врачей с их рекомендациями и предложениями к черту на кулички, вдруг растерялась и разозлилась:
– Вы сдаетесь? Вы? А как же евреи? Забыли что ли? Да идите вы со своим «ничего не можем сделать». – Она нажала «отбой» и пнула снег. А затем вовсе отказалась идти домой, и направилась к качеле, едва сдерживая слезы. И Даня, явно замерзающий и спешащий домой, почему-то отправился за ней.