Чтение онлайн

… Мир мелькнул неясной картиной, которую словно размыло водой, и на теле цветками распустилась ярко-острая боль, которая, отцветя за мгновенье, сменилась плодом — монотонно-ноющей истерией во всём теле.

… Очнувшись, я поняла, что вся в крови лежу на животе и судорожно пытаясь дышать серой пылью. Как же мне хреново!.. Противно заныв, тело объявило бойкот — я не смогла не то, что встать на ноги, но и приподняться на локтях. Вместо этого меня несколько раз мучительно, со спазмовой болью в горле вырвало. Кашляя и задыхаясь, я перевернулась на спину и неясно увидела тихую победную улыбку, украшавшую губы четверть-оборотня… Впрочем, это было последнее, что я смогла увидеть, прежде чем всё вокруг медленно уплыло во тьму, прихватив с собой и боль, и взволнованные голоса Круга…

… Хотя нет, враньё…

… Чёрт, а ведь хорошо он меня приутюжил, правда?..

Мне показалось, что я видела лицо Саноте, склонившееся надо мной, слышала её взволнованный голос… Нет, это мне кажется… Голове, видимо, здорово досталось…

Да, наверное…

… Где-то неподалёку жизнерадостно заливалась птичка. Какая — не знаю, я не биолог. Возможно, это простой воробей, набив брюхо жирным червячком, радуется после сытной трапезы. Чёрт его знает! Я знаю только то, что птичью песню очень хорошо дополняет шелест листвы: на улице сегодня ветрено. Хм, а обещали спокойный июль…

Что-то противно попискивает с большими интервалами. Прибор какой-нибудь — морзянка или ещё что… Хотя нет, морзянка — это азбука, а то, чем её передают… к чему мне Александр Попов припомнился?.. Ведь это не он, а кто-то другой за стеной, нет, не за стеной, просто неподалёку мурлыкает:

— … Отцвели уж давно хризантемы в саду,

Но любовь всё живёт в моём сердце больном…

Голос казался почти знакомым. Этот «кто-то», наверняка знающий, где моя голова и почему вместо неё отбитая молотом наковальня, вошёл в комнату и, судя по скребущему звуку, раздвинул шторы, а после погремел шпингалетом и с треском открыл окно. Пичуга — а может, просто жирный воробей — стала слышна гораздо явственней.

— Опять проминитон кальция заканчивается, — проворчал эдакий Винни-Пуховский басок, — на вас не напасешься.

Что-то легонько звякнуло и скрипнуло рядом, а потом угрожающе булькнуло. Неужели всё-таки моя голова?

— Пусть пока тирнотозин постоит, — тихо продолжал ворчать голос, — а потом посмотрим…»… Одна она птицей улететь смогла, была ли любовь любовью?». Мозгов никаких, ей-богу! Что за дети! Если мистер Джоунз узнает, какой скандал поднимется!.. А я ещё и покрываю этих сопляков… Нет, всё, с меня хватит! Эта приходит в себя, и я увольняюсь! Пойду работать в детсад! Лучше разбитые коленки малышни перебинтовывать…

Голос говорил что-то ещё. Что именно — не помню. Сделав неимоверное усилие, я приоткрыла глаза и сквозь лёгкую дымку увидала низенького толстячка лет сорока с плешью среди рыжих волос. Он был весь такой кругленький, а сейчас ещё и дико раздражённый. Поправив сидящие на кончике картофельного носа очки, колобок пристально посмотрел на капельницу и покачал головой. Не шло решительное выражение к его добродушному простецкому лицу.

Кстати, это — мистер Крестовский, наш приютский врач, отвечающий за здоровье ребят моего поколения. Пожалуй, он единственный из взрослых, кто знает про Круг Поединков и почему-то хранит эту тайну, как свою собственную (когда-то она и была его собственной: он тоже был сиротой Киндервуда). Он же лечит проигравших, вроде меня, и ловко изворачивается перед Крысами, типа: «… в футбол по грязи играл, ну и грохнулся об штангу ворот…» или»… да, дурная, полезла на крышу антенну поправить и шлёпнулась, слава богу, кости целы…». К счастью, сёстрам-стервам ни разу не пришло в голову посмотреть на пострадавших («… надеюсь, Фрекен Бок, Вы любите детей? " — " Как вам сказать?.. Безумно! "), и они наивно верили словам доктора.

Наигранно строгие глубоко посаженные глаза жёлто-карего цвета встретились с моими, и в них разлилось облегчение — они невольно подобрели. Как ни старался мистер Крестовский сохранять бесстрастное лицо, ничего у него не получилось. У него это вообще никогда не получалось. Поэтому он осторожно, чтобы не потревожить мою левую руку, в вену которой была введена игла капельницы, присел на край постели.

— Как самочувствие? — поинтересовался он. С трудом отлепив пересохший, а впоследствии заплетающийся язык от нёба, я тихо промямлила:

— Бывало и хуже… Спасибо.

— Всегда пожалуйста, Кейни, — ответил доктор, — с кем это ты так поцапалась?

— А то Вы не знаете, — я попыталась фыркнуть, но не смогла. Голова, точнее, наковальня, которая была вместо неё, слегка кружилась

— подташнивало.

— С Эдуардом? — не спросил, а скорее утвердил Крестовский и неожиданно вспыхнул. — Нет, я тебе определённо поражаюсь! Он же сильнее тебя, что ты к нему лезешь?!.

— Я была Принявшим… — слабо, но оборвала я его гневную тираду.

— Ах, вот оно как, — врач заметно смягчился и шумно вздохнул, как порой вздыхают глубоко умудрённые жизнью люди. — Диву даюсь! Эдуарда я знаю с тех пор, как он трёхлетним запуганным ребёнком попал в Киндервуд — он постоянно стоял у меня на учёте, так как был (и есть) не совсем человеком — добрая душа! Милый, спокойный парень, красавец, не дурак, не зануда и не увалень. И только ты умудряешься с ним не ладить! Все девчонки его обожают, кроме тебя. В чём дело, Кейни?.. Ты, конечно, не обижайся, но у меня начинает создаваться впечатление, что ты… гм… немного не той ориентации.

Всё, что я могла — скорчить выразительную мину, показывая, что я, если б могла, высказала. Просто приличия не позволяют.

— Ладно-ладно, извини, — примирительно произнёс Крестовский и потрепал меня по щеке (если только у наковален есть щёки), — но ей-богу, я тебя не понимаю.

— Слишком он много о себе думает. И слишком хорошо дерётся, — чуть слышно выдохнула я, считая, сколько оборотов вокруг меня делает комната в единицу времени. — И он… не в моём вкусе

— Ага, — кивнул доктор, — тебе нравятся темноволосые голубоглазые? Тощие? Или всё-таки пухленькие?

Я измученно улыбнулась и, кивнув, посмотрела в потолок, где играли солнечные зайцы от блестящего оборудования реаниматорской. Ха! А куда ж ещё я могла попасть после всего? Мне манипуляционная как родная теперь — как-то раз я здесь даже Рождество встречала! Разумеется, в компании друзей. И знаете, это даже прикольно — пить соки из пробирок и резать торт пилой, которой обычно делают трепанацию черепа. Хирург, главное, был „в диком восторге“, когда потом пытался эту самую пилу отмыть от засохшего крема.

После некоторого несодержательного и неловкого молчания я спросила:

— Сколько я здесь?

— Уверена, что хочешь знать? — в сомнении скосился на меня врач, но я кивнула с наибольшей твёрдостью. Давайте мне правду и всё! Какой бы она ни была!

— Второй день.

— А-а-а-а?!! — у меня в шоке отвисла челюсть, обнажив все тридцать или сколько их там у подростков зубов. — Сколько?!!

— Второй день, — повторил Крестовский…

… После того, как окончилась моя гневная и ну очень нелитературная тирада в адрес Эдуарда, поминающая всех его родственников аж до самого минус пятого поколения, начиная от обезьян и тигров и заканчивая матерью и отцом, я уже более спокойно произнесла: