Чтение онлайн

Я перечисляю все хорошее не для того, чтобы воздать ему должное, а напротив, чтобы подчеркнуть, какую боль испытываю я из-за того, что отрезан от немецкого языка. Эти горькие страницы написаны человеком, который не нуждается ни в хлебе, ни в любви, человеком, что живет словно птичка небесная на дереве, приносящем ему все, чего он ни пожелает. Птичка с отрубленным языком.

У нас, писателей, нет таланта цепляться за счастье. Между книжными страницами найдется место лишь для засохших цветов. Минуты покоя умирают у нас со скуки. И сытость не пролезает между строк, если только не опротивела. Наш спасшийся от кораблекрушения герой сумел построить плот и выплыл по течению в заморские страны, да вот забыл поведать про чистый источник, поивший его водой, про бананы, утолявшие его голод.

Вчера вечером меня озарила одна идея — вместо того, чтобы без системы собирать крохи мыслей, надо организовать материал как черновик романа о струнном квартете. Идея, родившаяся в минуту слабости. Решение, вызванное отчаянием. Я не могу поставить перо на службу войне с нацистами, так по крайней мере посвящу ограниченные свои силы прославлению красоты. Направлю свой микроскоп на взаимоотношения людей, умеющих лишь одно — играть чисто и красиво. Для моих коллег-коммунистов такое решение все равно что бегство от ответственности. Они наверняка обвинят меня в «эскапизме».

Действительно, у меня сыпь на коже выступает, когда со мной говорят о роли искусства, но я не могу не сознавать, что в определенные моменты необходимо яростно ругаться, стоя против ветра. Поспешно посылая обличительные слова в типографию, ты удовлетворяешь не только собственный голод. Тяга к совершенству питает детскую потребность исправить то, что испортили другие. Вожделение к порядку соблазняет внести отлично организованный беспорядок в мир, где беспрестанно нарушаются правила вероятности. Художественное произведение — это сладкая иллюзия совершенного миропорядка меж двух картонок переплета. Должная мера скромности есть в том, что писатель сознает свою неспособность испортить аппетит Гитлеру. Однако рассматривать в лупу струнный квартет в 1937 году, в то время, как нацистский зверь терзает Европу, — это ведь прямое уклонение от борьбы. В день Суда история отправит меня на скамью подсудимых по обвинению в дезертирстве с фронта. Меня приговорят к забвению. Тебе нет нужды признавать марксизм, подобно Брехту или Вальтеру Беньямину, чтобы согласиться с тем, что по данной статье у них есть сильные доводы. Из всех существующих в мире тем, скажут про меня, этот балбес предпочел ковыряться в потрохах музыкального ансамбля, играющего в наш сумасшедший век счастливые произведения века прошлого! Нет, пожалуй, места более далекого от современной действительности, чем комната, где четверо музыкантов упражняют пальцы, чтобы исполнить свою версию того, что уже сыграно бессчетное число раз.

Правда, потом я пришел к выводу, что выбор мой был верен. Струнный квартет — это микрокосм. Это сгусток переживаний всего человеческого общества. В замкнутом кругу квартета завязывается вынужденное братство, где люди обуздывают все человеческие страсти, как и во всяком коллективе, для которого сплоченность есть необходимое, решающее условие исполнения его функций.

Искусство не может рассказывать о происходящем так, как киножурнал. Искусство не обладает также силой подменить действительность иной, фальшивой. Самое большее, что может оно нам предложить, это сконцентрированные крупицы человеческих взаимоотношений.

Пойду на риск — пусть поколение, которое не будет знать националистического помешательства, судит меня с запальчивостью. Со временем оно узнает, что мой отказ служить прилежным пером делу свержения нацистской Германии таит в себе манифест футуризма. Слова, что пошли по рукам в культуре, основанной на зле, и развратничали вместе с солдатами, уже не смогут снова беременеть и рожать. Им не осталось ничего иного, как исполнять роль музыки.

Я нашел в этом основание для оптимизма: есть способ отмыть загаженные враньем слова в чистой микве [84] , чтоб они вновь могли выражать идеи. Быть может. После того, как добрые разобьют злых и отмоют свои руки от крови.

С обновленными силами радостно сел я за письменный стол.

Словно католическая монахиня, избравшая уделом своим любовь к Богу, стал я плести тонкое кружево, какого никогда не знавал перегруженный идеями немецкий язык.

Я работал, чувствуя, как исполняю свое предназначение: тем словам, что убивает герр Геббельс, я шью шелковый саван.

По правде говоря, идея эта пришла мне на ум еще раньше, когда я встретил Розендорфа и он рассказал, что собирается создать квартет. Но тогда это была лишь одна из полудюжины идей, что теснятся в мозгу, наперебой стараясь привлечь к себе внимание. Я не предполагал, что в тот миг отыскал бальзам для своих ран.

Как и всякая спасительная идея, она представляется мне слишком простой, чтобы быть осуществимой.

Вопрос о форме решится в свое время. Содержание ясно: жизнь, разорванная в поисках гармонии. Четыре персонажа с разными характерами стремятся создать единство вне времени и места. Стремление к возвышенной жизни, осуществляемое с помощью упрощения.

Обдумать еще раз: сколько повседневного можно ввести в фон? Сколько музыкальных понятий, ничего не говорящих читателю, не имеющему музыкальной подготовки? В рамках романа будут проверяться и взаимоотношения между реальными лицами. На окончательном этапе будут вынесены изменения, необходимые для сохранения ритма сюжета и его достоверности.

1. Курт Розендорф, первая скрипка. Родился в 1900 г. в Берлине. Высокий, светловолосый, голубоглазый, чувствительный до болезненности, образ чисто арийский, в нем больше немецкого, чем в немцах.

2. Конрад Фридман, вторая скрипка. Родился в 1911 г. в Вюрцбурге. Среднего роста, умная обезьяна с головой Паганини, но без его подвижности. Очень еврей. Резкий ум. Талмудист. Мог бы быть коммунистическим пропагандистом из тех, кто верят: если каждый убьет по мухе в день, мир избавится от мух.

3. Эва Штаубенфельд, альт, родилась в 1909(?)г. в Кенигсберге. Розендорф в женской ипостаси, но без болезненной чувствительности. Скрещение противоречий. Глаза излучают теплоту, а губы — злость. Очень сдержанна. А когда играет — беспредельная чувственность, словно сменила характер.

4. Бернард Литовский, виолончель, родился в 1898 г. в Шлезвиг-Гольштейне. Атлет, развлекающийся виолончелью. Играет опасными идеями, как укротитель змей, уверенный в своей силе. За кажущейся поверхностностью прячется лукавство, которое трудно понять. Женат. Детей нет.

Обдумать: сколько второстепенных персонажей имеет смысл дать в трех измерениях? Грета, жена Розендорфа, и его дочь Анна, обе в Берлине, присутствуют в отдалении. Гела Бекер, влюбленная в Розендорфа. Марта, жена Литовского, угасшая женщина, очень умная, подруга Эвы. Хильда Мозес, рассказчик и другие.

Некоторое время я забавлялся тем, что такой роман можно писать параллельно, наподобие мозаики, где каждому персонажу посвящена своя фраза, причем логическая непрерывность сюжета создается, если связать каждое предложение с четвертым до и четвертым после него. От этой идеи я очень быстро отказался. Техника такого типа, как и техника потока сознания, отягощает бедного читателя загадками, и его мысль занята их разгадыванием вместо того, чтобы углубиться в действительно важные проблемы. Тогда мою книгу придется читать с помощью специальных таблиц, которыми пользуются при расшифровке кодов. Оставим эти развлечения нашим друзьям-футуристам. А мне довольно и того, что я путаю читателя непонятными ему ходами, да еще тем, что даю ответы на вопросы, о существовании коих он и не подозревал. Нельзя перегружать вещь музыкальной информацией. Можно включить факты, дающие некие общие сведения. Нет смысла вводить терминологию, знакомую лишь специалистам.

Главный недостаток, когда пишешь о музыке, состоит в том, что слишком часто приходится прибегать к прилагательным и инфинитивам. Потому-то я завидую способности музыки переходить от одного настроения к другому, не имея нужды оправдываться за обуявший тебя вдруг оптимизм. «Доказательства» у музыки «математические» — вот что вызвали данные сочетания, тогда как слова запутываются в двойных значениях и задыхаются в паутине, что сами себе сплели. Сегодня пользоваться техникой монтажа — значит стать рабом моды.