Чтение онлайн

— Цвет почвы совпадает, — констатировал он, — так же, как и размер следа.

Картина была ясна, тело, скорей всего уже мертвое, тащили под руки, так, что ноги волочились по земле. На то, что на трупе, когда его сбрасывали в воду, нет одного ботинка, внимания не обратили или, вернее, не сочли этот факт заслуживающим внимания.

В итоге в распоряжении оперативников оказалась улика — возможно главная улика во всем этом деле.

Может быть, сотрудники фирмы «Биотехнологии», ООО «Лотос-М» и охранного агентства «Гарда-Безопасность» не могли себе этого вообразить, но этой улики было достаточно для полного разгрома всех вышеназванных структур с проведением тотального следствия относительно причастности к этому убийству буквально каждого их работника.

Стас вытащил из кармана и раскрыл пластиковый пакет для вещдоков. Капитан опустил туда найденный полуботинок и скомандовал спокойным, но очень жестким голосом:

— А теперь — вперед! Посмотрим, что еще они нам приготовили.

Стас посмотрел прямо на телекамеру, следящую за ними со стены заводского корпуса и зловеще улыбнулся.

— Есть — вперед!

Сунув руку в карман, он щелкнул предохранителем пистолета.

Лиза плакала горько, безнадежно, но совершенно беззвучно.

Я молчал. Говорить было нечего: она, как мне показалось, оплакивала что-то очень личное — может быть, одну из тех дорогих сердцу истин, что на поверку оказываются красочными, но пустыми иллюзиями.

На Лизу было больно смотреть, но почему-то она сама, не отрываясь, глядела мне в лицо, и я не решался отвести свой взгляд.

Наконец, когда напряжение стало для меня уже невыносимым, она вздохнула в последний раз, прерывисто, судорожно, но глубоко, всей грудью. Отвернулась, рассеянно пошарила рукой в ворохе одежды, достала носовой платок, высморкалась.

Тихо что-то шепнула — так тихо, словно отвечала на свои собственные мысли. Но я-то знал, вернее — просто чувствовал, что я ей сейчас очень нужен. Не столько, наверное, я лично, сколько собеседник, способный выслушать, понять и, конечно, посочувствовать.

— Что ты сказала? — тихо спросил я.

Она опять посмотрела мне в лицо. Взгляд был открытый, беззащитный, и в нем была боль.

— Сергей, — еле слышно повторила она.

Просто мужское имя, одно из многих, но в голосе ее, как и в глазах, плескалось страдание.

Я отметил это про себя: боль была острая, а значит, свежая. Только что Лиза действительно сделала шокирующее ее открытие.

— Сергей? — глупо переспросил я, чувствуя себя грубым, неуклюжим истуканом.

За стенами, и сзади, и спереди, практически одновременно друг с другом, загромыхали трамваи.

Свет мигнул и заметно потускнел. В полумраке глаза женщины стали непроницаемыми, бездонными.

Она сидела совсем рядом, в неудобной, напряженной позе. У меня стали затекать ноги. Но я боялся пошевелиться. То, что происходило сейчас здесь, было, возможно, выяснением истины, хотя меньше всего я думал сейчас о своем задании, — мне просто было жаль ее, безумно жаль. Еще одна жизнь, превращенная в руины. Жизнь, перешагнувшая через свой собственный финал и оказавшаяся в полной, безжизненной пустоте.

— Мой муж.

Кажется, я начинал хоть что-то понимать.

— Сергей — твой муж?

Она медленно, устало кивнула.

— Мой муж… Теперь уже, практически… бывший.

Я посмотрел на меч с раскрученной рукоятью, лежащий рядом с ней на бетонном полу, на черную горошину, поблескивающую красным светом рядом со мной.

— Ты считаешь… это он поставил маячок?

Лицо ее исказилось… но только на секунду. Потом оно стало безжизненным и твердым.

— Да. Больше некому.

Похоже, этот вывод для нее самой был серьезно мотивирован, потому что ни тени сомнения не уловил я ни в ее лице, ни в голосе.

— Но он ведь… такой же тренер, педагог, как и ты?

Ее губы чуть изогнулись в слабой усмешке.

— Был. Когда-то. Но он давно изменился, а потом и…переродился до неузнаваемости.

Говорила она странные вещи, но я ведь и заранее знал, что объяснение, когда оно выйдет на поверхность, будет странным и, пожалуй, одновременно ужасным.

— Переродился?

Спросил я автоматически, просто потому, что не мог не поддержать разговор ничего не значащей — а что я мог знать? — репликой со своей стороны.

Ее лицо снова исказилось маской душевной боли и безмерного, всепоглощающего отчаяния.

Она уткнулась в свои раскрытые, трясущиеся ладони и зарыдала в полный голос.

Я не помню, как оказался рядом с ней. Я обхватил ее за плечи, прижал к себе. Острая, обжигающая жалость разрывала меня изнутри.

Ее слезы, горячие и такие обильные, что сразу становилось ясно — копились они не одну неделю, катились по моей голой груди. Я что-то говорил, бессвязное, бездумное, бессмысленное, что должно было успокоить не столько содержанием, сколько интонацией, а она обнимала меня крепко, как перепугавшийся насмерть ребенок, наконец-то встретивший потерявшегося родителя.

Я убаюкивал ее, как младенца. Она уже не сидела, а полулежала у меня на коленях.

За стеной, приближаясь, гулко гремел трамвай. Мигающий свет опять потускнел.

Ее тело, несмотря на холодную, промозглую сырость подземелья, было сухим и теплым, даже горячим на ощупь.

Внезапно Лиза глубоко вздохнула и напряглась у меня в руках. Я вдруг осознал, что моя ладонь лежит у нее на груди. Обнаженной груди, поскольку черный кружевной бюстгальтер ненароком сам собой расстегнулся.

Я отдернул руку.

Лиза приподняла голову, взглянула на меня черными бездонными глазами. В полумраке нельзя было разглядеть их выражения.

Моя ладонь, раскрытая, трясущаяся, как совсем недавно у нее самой, нелепо висела в воздухе над ее обнаженной грудью — бесстыдно белой, с темным пятнышком соска над сбившейся чашечкой бюстгальтера.

Одна ее рука уперлась в пол, другая — мне в грудь, словно она хотела оттолкнуть меня, но в последнее мгновение на этот первичный импульс наслоилось что-то еще.

Мое дыхание, вдруг ставшее неровным и шумным, выходило из меня горячими, все более горячими выдохами. Каким-то уровнем восприятия я ощущал подвальный холод, от которого мое тело начинало непроизвольно дрожать, не внутри меня, и гораздо ярче, разгорался жаркий огонь.

От ее взгляда, темного, загадочного, мне было не по себе.

По другому, встречному тоннелю загрохотал очередной трамвай.

— Прости, — выдохнул я.

Свет, и так тусклый, теперь больше походил на темноту, слабо разведенную желтоватым мерцанием.

— За что? — прошептала она.

Я не знал, что ответить, но ей, наверное, сейчас и не нужен был ответ. Я увидел, как заблестели ее глаза, а губы чуть дрогнули. Я не мог поверить, но это была улыбка. Самая настоящая — улыбка как непосредственное проявление овладевших человеком эмоций.