Чтение онлайн

В последних числах января Иду неожиданно навестил кабатчик Ремо. Он отозвал ее в сторонку и даже вывел на улицу, поскольку должен был ей сообщить срочные новости, касающиеся ее сына Нино. Червонный Туз в смысле здоровья чувствует себя лучше некуда, он посылает ей бессчетное количество приветов, а также поцелуев для Узеппе. Однако последние военные эпизоды — приближение линии фронта, разрушение мелких селений и непрекращающиеся немецкие облавы вынуждают его подразделение прекратить борьбу в этой зоне. Отряд «Свободный» распущен, некоторые его бойцы сложили головы, другие просто ушли. Туз и Петр, то есть Карло, двинулись в путь вместе, решив добраться до Неаполя через линию фронта, и можно быть уверенными, что они, будучи ребятами проворными и храбрыми, преуспеют в этом деле. Муха и Квадрат отбыли в лучший мир — по этому поводу кабатчик должен передать ей посмертное сообщение от Джузеппе Куккьярелли. Некоторое время тому назад Муха попросил его — конфиденциально и строго секретно — в случае его смерти известить синьору Иду, что в матраце, который он уже передал ей в безусловное наследство, имеется для нее сюрприз. Между слоями шерсти, в углу, который снаружи помечен узелком из красной нитки, хранится нечто, которое ему, если он умрет, не сгодится даже на подтирку, но ей и малышу оно как раз может прийтись очень кстати.

Со своей стороны кабатчик Ремо принес Иде в подарок большую фьяску вина, полулитровку масла и две свечи. Он почему-то не счел необходимым рассказывать ей об обстоятельствах смерти сумасшедшего Куккьярелли, а она о них не спрашивала. Муха погиб 21 января в городишке под названием Марино, и два с лишним дня тело его валялось посреди улицы, потому что немцы запрещали его трогать, а сами, проходя мимо, оделяли пинками. В смерти его тело казалось еще более маленьким и ссохшимся, нежели тогда, когда он был жив, а лицо, распухшее от побоев, превратилось в типичную физиономию провинциального дедушки из-за громадного кровоподтека на верхней губе, который почти касался носа. Дело в том, что немцы, прежде чем расстрелять его, вырвали все пятнадцать зубов, которые еще оставались у него во рту, а также ногти рук и ног; голые ноги были выставлены на обозрение, и старческие его ладошки тоже, распухшие и черные от запекшейся крови. Он прибыл в городок Марино, исполняя обычную работу связного, для того, чтобы передать шифрованную депешу от Очкастого командиру другого отряда. Он шел по дороге вместе со своим товарищем Тарзаном, которому было поручено взять из тайника радиопередатчик, и, завидя какой-то смутный силуэт в сумерках, покрывавших улочку, безотчетно выкрикнул «Стой, кто идет?» — совершенно по-военному. В ответ из-за домов вынырнули какие-то люди, они затараторили по-немецки, и тогда Тарзан стал стрелять. Те же подняли стрельбу, в суматохе Тарзан как-то извернулся и сумел удрать, Муха же был окружен и схвачен. У него нашли депешу, смысла которой он при всем желании не мог объяснить (текст ее гласил: «Выстиранное белье находится в ведре»). Однако же ему наверняка были известны многие другие секреты и его мучители очень хотели их знать. Но, насколько явствовало из более чем очевидных доказательств, эти немецкие парни, несмотря на вполне добросовестную работу, сумели выколотить из него лишь шумные рыдания, словно он был маленьким мальчиком. В конце концов им надоело, и они прикончили его выстрелом в спину. Вероятно, мечтой Мухи в этот момент было закруглиться шикарно, с криком: «Да здравствует Сталин!», но дыхания у него хватило лишь на то, чтобы издать стон не громче воробьиного чириканья.

Всего за месяц перед этим, как раз в день Рождества, ему исполнилось шестьдесят лет. Он родился в один год с Бенито Муссолини, в 1883-м.

Квадрат погиб вскоре после Мухи, а если говорить точно, это случилось в ночь с 25 на 26 января. За три дня до высадки союзников немцы уже заранее собирали подкрепления — и севернее, и южнее. Своими грузовиками они запрудили все дороги, ведущие к Анцио. Тем не менее люди полагали, что союзники их одолеют; все товарищи в отряде «Свободный» горели желанием принять участие в этом окончательном сражении за Рим. Битва на дорогах обещала приключения, она возбуждала их своей рискованностью, она вполне стоила настоящего крупного сражения в полевых условиях. И Квадрат (теперь его гораздо чаще звали просто Квад), хотя и вел себя достойно и сдержанно, в душе пританцовывал и припрыгивал от восторга — наконец-то он находился на линии фронта, которая теперь утоньшилась до толщины нитки. По эту сторону оставалось их бесславное прошлое, по другую их ожидало великое революционное будущее, теперь, можно сказать, почти уже настоящее. Правда, и англичане, и американцы — это капиталисты, но ведь за ними, этими союзниками, маячат и русские, и когда будут изгнаны фашисты и немцы, то все пролетарии соберутся, наконец, вместе и займутся установлением настоящей свободы. В ночь на двадцать шестое шел проливной дождь, и Квадрат нахлобучил на голову колониальный шлем, выкрасив его в черное, чтобы меньше бросаться в глаза; под шлемом его круглое лицо молодого крестьянина исчезало по самый нос. С ним был его неразлучный автомат, отобранный у врага, на ногах он носил непромокаемые высокие ботинки, тоже добытые у врага; кроме того, он таскал с собой обязательный запас гвоздей с четырьмя остриями, согнутых квадратом, только вот в эту ночь их, по правде говоря, было маловато. Дело в том, что добывать гвозди стало нелегко, с некоторых пор его приятели-механики, которые их мастерили (в большинстве своем римляне), «погорели», и их отправили на расстрел. В конце концов Квадрат сам принялся мастерить гвозди в одной деревенской кузнице, втайне от хозяина договорившись с молотобойцем.

Изначальное задание отряда «Свободный» состояло в диверсии на телефонной линии — они вырезали и унесли в укромное место чуть не километр кабеля. Потом на дороге, ведущей в Анцио, отряд разделился на две группы. Первая, во главе с Квадратом, которому было поручено предварительно разбросать гвозди, расположилась вблизи шоссейной развилки, а вторая, возглавляемая Тузом (Очкастый, их командир, был ранен и лежал в постели), обосновалась чуть впереди, на бугре, на некотором расстоянии от первой. Они были готовы открыть автоматный огонь по немецким грузовикам, которые подъедут к ним, уже «обработанные» гвоздями.

Шоссейная развилка в эту ночь была крайне оживленной точкой. Здесь сливались воедино транспортные потоки, идущие из Кассино, из Рима и с Севера. Чтобы управлять движением, сюда были поставлены двое офицеров немецкой полевой жандармерии. Только человек проворный и аккуратный, каким был Квадрат, мог выиграть в этой игре. К тому же именно в такие вот ночи его тело приобретало сноровку и мышцы дикого кота и как бы обзаводилось ястребиными крыльями. Устремив во тьму горящие глаза, он ловил секунды, когда жандармы хоть немного теряли бдительность; к счастью, эти два типа были медлительны и мешковаты. Не упуская ни секунды, он выскальзывал из своего укрытия чуть ли не под носом у вражеских водителей и метал свои гвозди на середину автострады с точным прицелом и с той артистичностью, с которой мальчишки играют на тротуарах в шарики. Потом он отпрыгивал назад — столь стремительно, что оставался незамеченным, или же, самое большее, его могли принять за пугливого ночного зверька, метнувшегося в свете фар. Исчерпав запас гвоздей, он оттянулся за обочину вместе с двумя другими членами своей группы (один был Дечимо, другой — паренек из Арриччи по кличке Негус). Гуськом, пригнувшись, не разговаривая, они двинулись к югу, полагая, что смогут слиться со второй частью отряда и усилить ее.

Они вслепую пробирались по нехоженной местности, покрытой грязью и залитой водой. Периодически со стороны дороги можно было сквозь шум дождя различить завывание моторов немецких автомашин, которые силились сдвинуться с места со спущенными шинами, и тогда Квадрат с довольной улыбочкой осенял себя крестным знамением. Этот жест, приставший к нему со времен, когда он ребенком учил катехизис в местной церкви, никакого религиозного смысла для него не имел; просто он на чисто личном уровне служил ему заклинанием, приносящем удачу и отводящим дурной глаз (другие в таких случаях изображают пальцами знак рогов или через карман дергают себя за волосы в паху).

Добравшись до подошвы бугра высотой около трех метров, они вскарабкались на его вершину, чтобы, укрывшись за сухим кустарником, следить за перемещением вражеских машин. Сначала мимо них проследовала колонна грузовиков; она продолжала движение, хотя часть из них ехала, можно сказать, на одних ободах. После некоторого интервала появилась закрытая машина с мощным мотором, из тех, что перевозят офицеров высокого ранга; она пронеслась стремительно и не потерпев никакого ущерба. Но прошло меньше полминуты, и с южной стороны раздался интенсивный треск автоматных очередей, потом звук взрыва, потом все стихло. Вероятно, это работали люди Червонного Туза. Великое возбуждение овладело тремя товарищами, чутко замершими на гребне бугра с автоматами наготове. В этот момент под ними проезжал открытый грузовичок, набитый солдатами в касках, поблескивавших в струях дождя. Немедленно все трое открыли огонь, метя прежде всего в водителя. Они продолжали стрелять, не отрывая пальцев от гашетки, а в это время грузовичок, продырявленный пулями, с помятыми бортами, потерявший управление на скользком асфальте, юзом волокло к встречной стороне шоссе под беспорядочные и отчаянные крики солдат. Было видно, как на асфальт из кузова свалились два тела; одновременно из грузовика начали беспорядочно отвечать на огонь. Словно на карнавальном празднестве, красные трассирующие очереди перекрещивались в воздухе, исполосованном дождевыми струями. Вдруг над грузовиком поднялось пламя, оно осветило тела немцев, распростертые на асфальте; хотя они были порядком изуродованы, в них можно было признать юнцов последнего набора. Грузовик медленно повернулся на боку, потом окончательно замер. Из него донеслось несколько последних выстрелов — их тотчас подавила длинная очередь с вершины бугра. Но отчаянные ропщущие голоса еще раздавались, и среди неразборчивого бормотания выделялось «Mutter, mutter…». Огонь, между тем, все разгорался; в конце концов эта кряхтящая и стонущая груда металла замерла в молчании. С той стороны на фоне глухого буханья морских волн теперь слышалось лишь шипение пламени и потрескивание горящего дерева; все это перемежалось тревожным тявканьем сторожевой собаки, затерянной где-то в виноградниках и оливковых рощах. Во мраке трое бойцов на гребне бугра шепотом перекликались. «Квад?.. Дечимо? Негус?.. — Да… да… да…»

Там, на севере, послышалось лязганье гусениц, пока еще далекое, это означало, что к шоссе подходит бронетехника. Все трое поспешно сорвались с бугра и вместе побежали в простиравшиеся за ними поля, лавируя между рядами виноградных лоз, перепрыгивая через ирригационные рвы, смахивая с лица дождевые струи.

Только углубившись в виноградники метров на триста или четыреста, Негус и Дечимо заметили, что Квада рядом с ними нет. Но они решили, что он, из-за тьмы и неразберихи, двигается в каком-то другом направлении, а сейчас явно не тот момент, чтобы пускаться на поиски. Подошедшая автоколонна затормозила у сгоревшего грузовика. Уже слышался топот кованых сапог, а вокруг зазвучали оклики и приказания по-немецки, они так и гремели среди скрученных и мокрых отростков лоз; справа, слева, впереди и сзади мигали вспышки прикрытых масочками карманных фонарей. Стараясь не дышать, ползя на четвереньках по грязи, Негус и Дечимо сумели втиснуться в заросли камыша, потом, перебравшись через прудик, оказались в роще; сюда звуки отряженной за ними погони доносились уже неотчетливо и глухо. Тогда, переведя дыхание, свистящим шепотом они попробовали еще раз позвать: «Квад!.. Квад!..»

Но никакого ответа они не получили. Тогда они возобновили бегство. В конце концов, мокрые от дождя и пота, задыхающиеся, они выбрались в долину, где стояло несколько домов с темными окнами; здесь они могли надежно укрыться от гнавшейся за ними своры.

Когда шла заключительная фаза дуэли с грузовичком, и грузовичок уже почти не подавал признаков жизни, Квад получил пулю в грудь; он не испытал никакой боли, все было так, словно кто-то ткнул его в грудь кулаком. Он решил, что это осколок камня или земляной комок, выброшенный шальной пулей. Никакая тревожная мысль не тронула его сознания, он не допускал, что его могут ранить. Он даже не уронил автомата. Наоборот, поправив его на плече, он стал отходить назад вместе с остальными, скользя, как и они, по склону бугра. Но добравшись до его подошвы, он почувствовал, что силы ему изменяют, он больше не мог сделать ни шагу. И действительно, именно там, у подножия бугра товарищи впоследствии подобрали его колониальный шлем, а Негус припомнил, что, убегая оттуда, он услышал за спиной стон, но такой короткий и тихий, что мысли его на нем не зафиксировались.

Квад, оставшись один, согнулся пополам; колени его были в воде. Сознание от него постепенно уходило, но мышцы еще слушались — инстинктивно он положил автомат на траву, на сухое местечко (увы, лишь относительно сухое), а потом улегся прямо там, где был — словно укладывался в собственную постель. Так он и остался лежать в темноте, уронив голову на грязную траву и погрузившись всем телом в лужу, в то время как два его приятеля, ни о чем не ведая, продолжали бегство.

Он был уже в агонии. Он не понимал, ночь сейчас или утро, и где он находится, он тоже не знал. Когда прошло какое-то время, сколько — он не мог определить — он вдруг увидел яркий свет. Это был переносной фонарь одного из немцев, светивший ему прямо в лицо. Вслед за первым немцем тут же появился еще один. Но Квадрату в этих двух высоченных силуэтах, увенчанных металлическими касками, в пятнистых маскировочных комбинезонах, померещилось Бог знает что. На лице его появилась легкая улыбка радости, и он произнес: «Добрый день…»

В ответ он получил плевок в лицо, но, скорее всего, не почувствовал этого. Возможно, что он был уже мертв или готов был испустить последний вздох. Двое солдат схватили его, один за руки, другой за ноги, стремительно взобрались на бугор и швырнули его на середину проходившего внизу шоссе. Потом, боковой тропинкой, они присоединились к автоколонне, куда уже подтягивались, возвращаясь, другие немцы, напрасно вышедшие на охоту. Тела двух молоденьких солдат уже были убраны; над черным остовом грузовичка, перекосившимся в сторону наклона дороги, еще прыгали редкие язычки пламени; оттуда исходил резкий неприятный запах. Кто-то дважды прокричал непонятный приказ, и моторизованная колонна двинулась прямо на маленькое тело Квада, лежавшее с раскинутыми руками; голова его была откинута назад, ибо спину подпирал вещмешок, на губах еще витала доверчивая и спокойная улыбка. Первая машина в колонне слегка подпрыгнула, но на следующей этот толчок был ощутим куда как меньше. Дождь все еще шел, но уже не так свирепо. Когда проследовала последняя машина, было около полуночи.