Чтение онлайн

— А ты кто же будешь? — допытываюсь.

— Та сестра его, — уже с улыбкой отвечает и одергивает вниз подол своей юбки, предполагая, что говоривший с ней полковник, видимо, хорошо знает ее брата.

— Ну, кланяйся своему брату Левку, когда его увидишь. Я с ним вместе учился в Оренбурге. До свидания, — заканчиваю ей.

Услышав эти слова, она радостно просияла, поняв, что с ней говорит очень близкий человек ее брата.

— Так погодить!.. Я Вам штось принесу! — выкрикнула она, побежала в один из сараев и принесла в решетке сушеных лесных груш.

Чтобы не обидеть ее, я их взял. Груши оказались очень вкусными, сочными, сладкими, душистыми. Со своими офицерами штаба полка мы их съели на привале.

Полковника Дейнегу я встретил уже в горах, в глухую ночь, когда был сдан красным город Сочи. Это была наша с ним последняя встреча. В Крыму он был произведен в генералы, был начальником одной из Кубанских дивизий на острове Лемнос.

В станице Черниговской мы впервые увидели «трагедию донских калмыков». На окраине станицы, по бокам дороги, валялись разные вещи их домашнего обихода — корыта, люльки для детей, деревянная посуда, лохмотья одежды, несколько неуклюжих широких четырехколесных арб. Все это привезено было ими из далеких и неведомых Кубани, Сальских степей. Но это была «мелочь» в сравнении с тем, что ожидало их впереди.

Проходя станицу, в окраинном дворе на запад, в базу, огороженном плетнем, вижу десятка два рыжих лошадей донской породы. Они были еще в приличных телах. Несколько донских казаков тщетно старались поймать лучших из них, но лошади никак «не давались».

— Чьи это кони? — спрашиваю.

—- Да это наш донской табун, брошенный хозяином!.. Вот мы и ловим их себе под седла!.. Да они не даются, совершенно дикия, — отвечает кто-то.

«Табун лошадей брошен», — слышу я, и мне так стало жаль — и табун, и хозяина. Легко сказать — «табун лошадей». Но попробуй его «нажить»! И вот — брошен. Брошен, как ненужная вещь. Табун лошадей не под силу хозяину гнать в горы, и он его «бросил». Бросил своим врагам, идущим за нами вслед.

У меня невольно мелькнула «алчная мысль» — а не взять ли его с собой для полка? Но они дикие, с ними много возни. И я заглушил эту свою мысль.

— Смотрите! — кричу донским казакам. — Мы идем последними!.. Дальше будут уже красные!..

Казаки бросили ловить лошадей, посмотрели на меня и друг на друга и, оставив табун, быстро пошли к своим оседланным лошадям, привязанным к плетню.

В станице Кабардинской. Правительственный отряд

10 или 11 марта наш корпус вошел в станицу Кабардинскую. Здесь мы встретились с Кубанским правительственным отрядом Войскового Атамана генерала Букретова. Каков его состав, мы не знали, но говорили, что в него входили оба военных училища — Кубанское170 и Софийское171, все учебные части, пластуны и учащаяся молодежь Екатерино-дара. (Полный состав Кубанского правительственного отряда — в начале шестой тетради. — П. С.) Этими частями командует Генерального штаба генерал-майор Морозов172, а кто он — мы также не знали. Говорили, что он не казак, но большая умница. И в Екатеринодаре он преподавал военную тактику. Так или иначе, но мы приободрились, что силы наши увеличились и появился хозяин земли Кубанской, в лице краевой и законодательной рад.

Впервые мы увидели здесь и гражданских беженцев из Екатерино-дара. При нашем корпусе их совершенно не было из станиц.

Я вновь бросился в розыски своего полкового экипажа с полковым адъютантом, сотником Севостьяновым, в надежде, что он взял маршрут на Екатеринодар из станицы Казанской и теперь может быть здесь. Его не оказалось. «Неужели пропали все мои самые лучшие офицерские вещи, оружие, боевые ордена, призовые жетоны, так дорогие для каждого офицера?» — думаю я, и мне стало бесконечно грустно.

Я стою на высоком крыльце дома, выходящем во двор. В ворота въехала самая настоящая казачья хозяйственная мажара «с драбинами», запряженная парой лошадей. По дну мажары, на половину ее высоты, наложено сено. На сене ковер, а на ковре сидит полная дама в шляпе, одетая по-праздничному в какое-то цветное платье. Все это так не вязалось с обстановкой. Она властно распоряжается кучером-казаком, Тот слез с мажары, подошел ко мне и доложил, что «барыне нужна квартира» и они не могут ее найти.

Это оказалась жена начальника Кубанского Войскового штаба, Генерального штаба генерал-майора Аещенко173. При всем уважении и к даме, и к ее мужу, я не мог выселить свой полковой штаб и уступить дом одной персоне. И мажара выехала с нашего двора.

В Хадыженской. Генерал Бабиев

12 марта наш корпус отошел в станицу Хадыженскую. Мы отходим все время без боев. Сюда уже вошла 3-я Кубанская казачья дивизия генерала Бабиева, отступавшая из Майкопа.

Станица Хадыженская была «узлом» железнодорожной линии Армавир—Туапсе и шоссированной дороги Майкоп—Туапсе. Станица раскинута но широкой, гладкой долине и по склонам гор. Возможно, что до покорения Кавказа здесь жил какой-то черкесский вождь и был большой аул. Здесь хорошее пересечение дорог, красивая и богатая местность.

Расположение штаба дивизии генерала Бабиева я сразу же определил в большом доме на южном склоне кряжа, так как над крыльцом парадного входа красовался его, большого размера, флаг Войскового цвета (красного) с пышным черным хвостом на нем, знакомый мне еще по Манычу весны 1919-го, а в доме гремел оркестр трубачей. Как часто в походах, еще с Турецкого фронта, Коля Бабиев любил и умел широко веселиться.

Со своей дивизией он отходил из Ставрополя через станицу Невин-номысскую и Лабинский отдел. К нему там присоединился дивизион Лабинских казаков в две сотни, под командой войскового старшины Козликина (см. приложение 1), прославленного героя восстаний против красных.

Узнав, что сюда прибыл их родной и кровный 1-й Лабинский полк, Козликин, как и его офицеры и казаки, естественно, хотели влиться в ряды этого полка и обратились ко мне. Я приветствовал это. Но не тут-то было. Узнав об этом, Бабиев не только что не отпустил казаков, но и расцукал их.

Его жест мне был понятен: 3-я дивизия была очень малочисленна. К тому же он очень любил своих Лабинцев, будучи и по рождению, и по службе — коренной Аабинец. Но офицеры не хотели оставаться у него (ниже напишу об этом) и вновь пришли с этой просьбой ко мне. Я тогда обратился к командиру корпуса, к генералу Науменко, попросив воздействовать. Науменко, видимо, об этом уже знал. Он был очень дружен с Бабиевым и просил меня «пока» не настаивать на этом и «понять Бабиева». Я понял и пока уступил.

Но некоторые офицеры и казаки перешли в мой полк самостоятельно. Главное — его станичники-михайловцы, хорунжие Лаптев, Диденко, Маховицкий, Лунев174. Других не помню, так как эти четыре офицера как-то особенно выделялись своей самостоятельностью, разумностью и безбоязненностью перед начальством. К тому же хорунжий Лунев был

%2z-тогда станичным атаманом, а хорунжий Диденко — его помощником, то есть по положению — казаки не подчиненные строевому начальству.