Чтение онлайн

Я еще ни разу не видел его таким сухо-строгим, почти безразличным ко всему тому, что делается вокруг него. Но его глаза не были безразличны. В них сосредоточились все его горестные думы. Они смотрели строго-серьезно так, как смотрят на покойника, которого уже не воскресишь и которого так жаль. Он совершенно не обратил внимания, кто находится в столовой.

Не меняя своего печального взгляда, он подал мне руку и молча, жестом руки, указал мне место за столом, правее его. Левее его сел полковник Преображенский214, командир одной из его бригад, старый соратник еще по Манычу, которого я хорошо знал. Он гусар, окончил конный взвод Иркутского пехотного училища, летами и по выпуску из военного училища — старше Бабиева. На Маныче он был храбрый и распорядительный начальник, Бабиева любил и был ему очень послушен.

Все было так жутко-тихо за столом, что, казалось, офицеры боялись глотать пищу, чтобы не нарушить этой тишины и переживаний своего генерала.

Молчали абсолютно все, и только изредка полковник Гришин напоминал Бабиеву будто не оконченный ими разговор или повторял уже решенное. Бабиев молча, чуть заметным кивком, давал ему знать, что он его слушает и понимает.

Бабиев сидел за столом, не сняв папахи. Было томительно, в особенности для меня, фактически ничего не знавшего. И я не знал, зачем именно Бабиев вызвал меня?

Я был убежден, что оба наших генерала — Науменко и Бабиев — не подчинятся этому распоряжению и 2-й Кубанский конный корпус пойдет за ними «на все». Я не знал общей ситуации, почему их отзывали, отчего и думал так.

Здесь я повторю то, что писал в статье «Лабинцы и последние дни на Кубани» в 1931 году215: «Мрачен был Бабиев тогда, в день отъезда из своей дивизии, от своих долгих испытанных соратников. Как-то не думалось, и не вязалось в голове, что он уедет «молча». За обедом он не проронил ни слова. Мрачный, замкнутый, затянутый в коричневую дачковую бикирку, при всем оружии и в папахе — сидел он за столом и почти ничего не ел. Весь штаб его и все присутствующие молчали тоже. Никто не смел нарушить биение его души — геройской, властной.

Прощаясь так же молча, расцеловавшись, он мрачно, глухо, коротко бросил мне: «Прими дивизию».

Уехала «душа», нерв, мысль, пример, ореол храбрости и дерзновения, идеал бойца, струна зовущая и обаяние строевого офицерства и казаков, и словно темная ночь спустилась над нами и средь бела дня. Стало тяжко, сумрачно, жутко на душе».

Так было в действительности. Он не только мне, но и никому не сказал ни одного слова. И выехал он сразу же после обеда в Сочи, не попрощавшись ни с кем из офицеров своего штаба, не подав никому руки. У крыльца стояли оседланные лошади. С ним выехал и полковник Преображенский.

Говорили потом, что Преображенский не хотел оставаться в дивизии без Бабиева и выедет с ним в Крым.

Потом полковник Гришин говорил мне и выразил надежду, что генерал Бабиев еще вернется назад, так как произошло, видимо, какое-то недоразумение или интрига, которая благополучно закончится для генерала.

В тот же день я узнал, что не только Науменко и Бабиев, но и генералы Улагай, Шкуро и Муравьев-старший216 отзываются в Крым в распоряжение главнокомандующего генерала Врангеля. Всем генералам разрешено взять с собой лошадей и вестовых, но другим лицам следовать с ними запрещено.

Все это для меня была какая-то странная загадка, почему в командование 2-й Кубанской дивизией вступил в третий раз без особого удовольствия.

Мы тогда ничего не знали, что творилось в высших сферах командования. Оказывается, Атаман Букретов выехал в Крым. Там, на совещании высших начальников под председательством генерала Врангеля, между ним и Букретовым произошли расхождения. На предложение Врангеля вступить Букретову в командование Кубанской армией последний согласился, но потребовал, чтобы генералы Улагай, Шкуро, Науменко, Бабиев и Муравьев были отозваны в Крым, как мало ему послушные.

Яд «о мире» был брошен в изболевшуюся казачью душу. Но он не имел силы. В гибели Кубанской армии другие причины — безвыходность положения. Отступать было некуда.

Мы недоумевали — почему оставили отличную позицию у реки Ша-хэ? Противник нас не тревожил и не преследовал. Мы, по какому-то непонятному нам распоряжению «свыше», уступали красным позицию за позицией. И вот теперь отступаем к самому Сочи. Наша 2-я дивизия все время в арьергарде. С Лабинской бригадой вновь отхожу на юг. Идем по шоссе в колонне по-три, поднимаясь на безлесый переваль-чик — как видим, какая-то часть рассыпана в цепь. Мы идем спокойно в тыл, даже без дозоров. Это смутило «боевую цепь». От нее вышел на шоссе какой-то офицер, всматриваясь в нас, а потом слышу, приблизившись:

— Это ты, Федор Иванович?.. А мы думали, что это идут уже красные... и приготовились! — весело говорит мне войсковой старшина Лопатин217, мой друг и по Турецкому фронту, и по Корниловскому полку 1918—1919 годов, отличный офицер, дружественный со многими.

— Да, вы-то — какая часть, Иосиф Филиппыч? — спрашиваю его.

— Войсковой учебный конный дивизион, нас две сотни, а за пере-вальчиком — наш командир дивизиона генерал Мальчевский218, — как всегда, весело и живо говорит он.

— Ну, Филиппыч, теперь ты можешь стрелять, позади нас уже нет белых, мы последние, — смеюсь я милому и умному своему другу, од-нобригаднику с 1914 года.

Я докладываю генералу Мальчевскому о боевой обстановке. Я его совершенно не знаю, но еще на Турецком фронте слышал, что он, будучи есаулом и командиром сотни 1-го Черноморского полка, совершил удачную конную атаку против турок и за это награжден был офицерским Георгиевским крестом IV степени. Он у него теперь на груди английского кителя. Мальчевский — высокий и худой брюнет. Тело как будто дряхлое, но глаза и улыбка молодые и приятные. Воевать он не хочет.

— Да мы, если покажутся красные, постреляем-постреляем да и отступим. Нам так приказано, — с улыбкой говорит он.

У Корниловцев. Полковник Лиманский

Корниловскому полку приказано мною занять горный массив, лежащий в 15—20 верстах севернее Сочи. С арьергардной Лабинской бригадой спокойно подхожу к этому массиву. И только перевалили его, как меня встречает рапортом командир полка, войсковой старшина Владимир Безладнов. Влево, тут же на скате, вижу офицеров его, разостланные бурки, на них скатерти со скромной закуской, но в изобилии и с напитками.

После рапорта «о благополучии в полку» Безладнов приглашает меня «на легкую закусь». Соглашаюсь, но с условием, что будут приглашены и командиры Лабинских полков, полковники Ткаченко и Кротов. Штаб дивизии с полковником Гришиным был где-то в тылу.

Несколько слов о Безладном. 13 сентября 1918 года под станицей Михайловской Лабинского отдела был убит командир Корниловского конного полка полковник Федоренко219. Через 2—3 дня его заместитель, войсковой старшина Каменский Всеволод220 заболел и эвакуировался. В полку остались только четыре кадровых офицера в чине подъесаула: Черножуков Николай221, Безладнов Владимир, автор этих строк и Сме-нов Михаил. Все занимали должности командиров сотен. Перечислены в порядке старшинства в чине.