Чтение онлайн

"Франкельвельд-шоу" записывалось в Хофе, на границе с ГДР. Огромный дворец спорта. Целая неделя репетиций. Потом в зал впустили публику. Шоу снимали пятью камерами. На сцене играл оркестр Макса Грегера. Этот коллектив я видел еще в конце 50-х годов в Грузии, представляешь? И все эти годы он оставался телевизионным оркестром Германии. И сам маэстро еще держался, как ваш Лундстрем. Играл даже на саксофоне, стоя впереди оркестра.

Между прочим, когда нам показали комнату для переодевания, на двери висела табличка: "Валенте, Ларисса"...

Мондрус прерывает монолог мужа:

– Катарина Валенте была моей любимой певицей. Она швейцарка по происхождению. В начале 60-х часто пела дуэтом со своим братом Сильвио, он еще играл и на кларнете. Последние годы выступала как германская интернациональная звезда. Исполняла итальянские, бразильские, латиноамериканские песни. Мне было очень интересно встретиться с ней в этом шоу... Эгил, но мне кажется, мы забежали вперед. Ты забыл, как я в августе попала в Ригу.

– Да-да, это вообще чудеса, Борис,- спохватывается Шварц.- Видишь, ум хорошо, а два - лучше. Где-то в июле от русско-еврейской общины из Западного Берлина дошел слух, что в Травемюнде организуется круиз по Балтийскому морю, причем с посещением некоторых портов СССР, в том числе Риги. Такие круизы якобы уже проводились, и эмигранты выходили на берег без визы, потому что остановки планировались как транзитные.

Мы ухватились за эту возможность. Ведь такой случай увидеть родных может Ларисе больше не представиться. Я еще не устроился на "Свободу", а если бы работал там, то вряд ли бы пустил Лару - со стороны КГБ были возможны любые провокации.

Достали билет через бюро путешествий, сообщили родителям, что такого-то числа Лариса будет в Риге, в порту, на таком-то корабле... Ну, давай, Лара, продолжай.

– Да... Мой звонок как-то успокоил маму, а то она извелась, все причитала, что никогда меня не увидит - так ей пообещали в КГБ. Я взяла пачку своих пластинок, чтобы похвастаться, дескать, мы не пропали и прекрасно адаптировались. На корабле все туристы, как выяснилось, оказались сплошь эмигрантами, которые тоже хотели каким-то образом повидать своих родных.

И вот наконец пришел торжественный момент - наш теплоход причаливает к рижскому пирсу. Внизу целая толпа. Нас долго не выпускали. А я еще с борта разглядела своих - стоят, бедненькие, напряженно всматриваются. Я, чтобы обратить на себя внимание, стала дурачиться на палубе: запела, подражая Пьехе. Они сразу заметили, обрадовались, замахали руками.

После томительного часового ожидания открыли проход. У трапа какие-то люди в штатском останавливают меня. В чем дело? А они улыбаются - и по-латышски: "О, какие люди! Лариса Мондрус! Приехали повидать родственников? Сердечко не выдержало?.." У меня мурашки по коже: что еще за знакомцы такие? "А это что у вас?
– спрашивают.- Пластинки? Вы их оставьте, пожалуйста, здесь. Мы сами послушаем". И вытаскивают из сумки все мои диски. "Когда вернетесь, мы вам все отдадим".

Душа ушла в пятки. Боже, не хотела туда ехать, нет, поехала - и опять нарвалась на эти рожи.

Спустившись с корабля, я сразу поняла: о том, чтобы сесть к папе-маме в машину, и думать нечего. От трапа к автобусам, ожидавшим туристов, вел живой коридор, образованный из двух цепочек пограничников. Родственники толкались за их спинами - никакого общения не допускалось. И нас быстро повели по этому коридору. Толпа заволновалась: куда нас повезут? Спрашивают, кричат, никто ничего не знает. Я вижу, как мои пожилые родители вместе с другими бросились на стоянку к машинам. Понимаю, им надо быстрее, чтобы успеть пристроиться за автобусной колонной. Едва успели...

Первая остановка у нас в самом центре - парк имени Яна Райниса. Сколько мы там с Эгилом гуляли! Вышли из автобуса, гид начинает что-то рассказывать. Я тут же сматываюсь, решив, что дальше ни на какие экскурсии не поеду, а к назначенному времени самостоятельно вернусь на корабль. И вся туристская группа вдруг рассыпалась, разбежалась по родственникам - в автобусах никого!

Села в машину к родителям, и мы поехали домой, на улицу Суворова. Прошло два года, как я эмигрировала, а будто целая вечность миновала. Раньше наш дом из черного гранита представлялся мне таким солидным, престижным, вызывал во мне чувство гордости, потому что все вокруг было деревянное, низенькое, невзрачненькое, а этот исполин каменный, шестиэтажный. Но когда подъехали, он показался мне серым и унылым. И запахи кругом дурные, и мочой во дворе воняло.

Заходим в квартиру - стол накрыт, мама постаралась наготовить, и все родственники в сборе, меня ждут: брат Алик, тетя Мия, Дана, двоюродная сестра Эгила... Столько было слез...

Я замечаю, что Лариса, вспоминая минувшее, и сейчас сдерживает себя, чтобы не всплакнуть.

– ...Алик уже успел развестись со своей женой Василиной. Свадьбу они праздновали, когда у меня открылась внематочная беременность. Они плясали в Риге, а я в этот день в больнице мучилась. Теперь у него уже был сын Даник... Папа рассказал, что когда он хотел оформить мне приглашение, чтобы я навестила их, то ему в ОВИРе ответили: "Въездной визы мы не дадим, Мондрус убыла не по назначению: просилась в Израиль, а оказалась в ФРГ". А маму, работавшую на ответственной должности замначальника треста коммунального хозяйства, вызвали в горком, отчихвостили и приказали сдать партбилет. У нее шок случился. Ведь она советской идеологией была пропитана и верила больше не мне, а этим партийным догмам.

Эгил добавляет пару в характеристику момента:

– А моя двоюродная сестра, носившая другую фамилию и нечего общего со мной не имевшая - просто моя мама переписывалась с ее мамой,- хотела устроиться в картографический институт, связанный с аэрофотосъемкой, так ей отказали: "Вы у нас трудиться не можете, у вас родственники за границей". Единственный родственник - это я. "Вот так ты мне оказал медвежью услугу,сказала она потом,- испортил очень хорошую работу".

– Мои родственники,- продолжает Мондрус,- получавшие информацию из первых рук, все равно под влиянием пропаганды относились к моим словам с сомнением. Лейтмотив звучал почти патетически: "А ты не жалеешь, что уехала?" Да никогда не жалела и жалеть не буду.

Пришел час прощания, мы опять разрыдалась. Почувствовали, что расстаемся надолго. Письма наши доходили с трудом., проверялись, часто пропадали. Потом я стала их нумеровать. Спасал только телефон.

Отвезли меня в порт. По дороге тряслась от страха. Думала, не примут на корабль. Нет, пустили. Пластинки вернули. "Товарищи" напутствовали: "Не забывайте родину, Лариса. Знайте, мы вас помним".

– Буквально через пару недель,- перебивает лирическую ноту Эгил,- эти круизы отменили. Потому что открылась лазейка для эмигрантов. Этого Советы не хотели. А немцы совсем не ездили.

За деревьями послышался нарастающий шум, перешедший в такой грохот, что мне почудилось - завибрировала земля, начинается землетрясение. Еще несколько мгновений - и все стихло. Только благостные звуки рояля, доносившиеся из недр дома.

– Что это было?
– удивился я.- НЛО пронеслось?

– Трамвай прошел.

– Вот уж не думал, что в Мюнхене есть трамвай. И часто он здесь курсирует?

– Примерно раз в полчаса. В доме его не слышно. А здесь, у ограды, самое близкое место от линии.

– Между прочим, Борис, эту трамвайную ветку проложили в 30-х годах нацисты, когда в Грюнвальде начали строить себе дачи.

– Надо же - функционирует до сих пор! Ладно, вернемся к нашим играм. Судя по вашим письмам, у Ларисы в 1976 году параллельно с пластинками началась активная гастрольная деятельность, которая продолжалась аж до 1984 года.

Эгил задумался.

– Мне кажется, на каждой поездке, а их даже трудно сосчитать, задерживать внимание не имеет смысла.

– Что ж, остановимся на наиболее примечательных.