Чтение онлайн

Еще не распаковав покупки, я чувствую, как меня вновь охватывает волнение. Дрожащими руками я достаю из полиэтиленового пакета газету. Никогда прежде я не ощущал подобного возбуждения. Мысль, что я вновь оставил кого-то трансформироваться, полностью затмевает другая — что я посвятил кого-то в тайну, пусть даже и не во всю и не сам.

Мне хочется кричать об этом на весь мир, но тогда тайна больше не будет повергать меня в трепет — а сам я, вероятно, окажусь за решеткой. За то, что я сделал, меня посадят в тюрьму на всю жизнь. Или нет? Ведь я ничем не навредил тем людям, только помог бежать от беспросветной жизни, которая была у них до сих пор. В любом случае я принес им очищение, милосердное избавление. Рано или поздно они все равно покончили бы с собой, а мой метод намного чище, не столь болезненный и, возможно, не столь грязный. Я никому не причинил вреда. Я лишь кристаллизовал их мысли, подтолкнул их к действиям, которых иначе пришлось бы ждать слишком долго, и все это время они терзались бы, медлили и, возможно, забрали бы с собой еще несколько человек. К тому же я избавил их от боли, так что в момент принятия решения они не чувствовали страданий и тревоги. Идеальный вариант.

Забрав газету с собой наверх, я снимаю брюки и аккуратно вешаю их на ту же вешалку, откуда снял утром. Трусы летят в корзину для грязного белья. Дрожа от предвкушения, я раскрываю газету на том самом развороте, над которым дрочил вчера в обед в туалете для инвалидов, и разглаживаю ее на кровати.

Включив телевизор, я нажимаю кнопку на пульте DVD-плеера, который оживает с жужжанием и щелчком. Порнуха, что я смотрел в прошлые выходные, — какая-то американская дрянь с парочкой жирных уродов, набрасывающихся друг на друга, словно изголодавшиеся собаки. Несколько секунд спустя я ее выключаю — все равно никакого толку, только отвлекает. Зато газета — совсем другое дело. Я смотрю на улыбающиеся лица на свадебных фотографиях, снимки других людей, тех, кто когда-то был жив, а теперь аккуратно вырезан из жизни и отложен в сторонку, и мой пенис отвердевает настолько, что я чувствую боль тех испытаний, которым подверг его вчера, прошлым вечером и вечером накануне, — но какая же это сладость, какое облегчение — снова взять его в руки!

На этот раз несколько мгновений спустя после разрядки я благоразумно пользуюсь бумажными салфетками, оставляя газету чистой и невредимой на следующий день.

Я лежала в постели, но не спала, когда зазвонил телефон.

Вслушиваясь в нарушающие тишину звонки, я думала, кто бы это мог так поздно звонить и стоит ли вставать ради того, чтобы это выяснить. Телефон только один, внизу: мне звонят редко, и не имеет смысла обзаводиться еще одним, в спальне.

После шестой трели я выбралась из кровати, сунула ноги в тапочки, накинула халат и спустилась вниз. Мне показалось, что звонки готовы были прекратиться в тот самый момент, когда я взялась за трубку.

— Алло?

— Это Аннабель? Аннабель Хейер? — Голос был мужской, пожилой и слегка неуверенный.

— Слушаю.

— Это Лен, сосед. Я насчет вашей мамы.

Сосед? У меня не было никакого соседа по имени Лен. Только потом я поняла, что это тот старикашка, что жил рядом с матерью. Как-то раз он приютил ее, когда у нее лопнули трубы. Он жил вместе с женой — как там ее звали? Кэрол?

— Насчет мамы? Что случилось? Я видела ее всего несколько часов назад…

— Она слегка… упала. Приехала «скорая», сейчас ее забирают в больницу Святой Марии. Я с трудом отыскал ваш номер — если честно, следовало где-нибудь его записать.

— Как она? Все хорошо?

— Думаю, да, дорогая. Вам лучше поехать в больницу.

— Хорошо. Спасибо.

— Дом я запру — она дала мне ключ. Можете ни о чем не беспокоиться.

Положив трубку, я несколько мгновений сидела в ошеломленном молчании, чувствуя, как по щекам текут горячие слезы. Я даже не знала толком, почему плачу.

— Хватит, — сказала я вслух. — Прекрати немедленно.

Утерев лицо рукавом халата, я пошла наверх одеваться.

У главного входа в больницу группа людей на инвалидных колясках и в халатах в компании товарищей поздоровее откровенно нарушала запрет на курение. Внутри все киоски были закрыты, стойка пустовала.

Несколько секунд я стояла в полной растерянности. Где кого искать, если не работает главная приемная? Потом я поняла, что наиболее оживленное движение наблюдается в коридоре слева. Табличка на стене перечисляла находящиеся в той стороне отделения, включая экстренную помощь. Конечно, именно туда и должны были привезти маму на «скорой».

Несмотря на прилив адреналина, я плохо соображала. Я не привыкла бодрствовать в такое время, а если несколько ночей не спала нормально, у меня начинала кружиться голова и появлялись странные ощущения.

Возле стойки отделения экстренной помощи собралось несколько человек. Я встала туда, где, как мне показалось, находился конец очереди. Женщина о чем-то громко и бессвязно спорила с медсестрой. Спор не имел никакого смысла, постоянно возвращался к одному и тому же, и я поняла, что женщина пьяна: одной рукой она хваталась за стойку, пытаясь удержать равновесие. В конце концов появились двое охранников и отвели ее в сторонку, после чего очередь передвинулась вперед.

Я в отчаянии огляделась, надеясь увидеть на стуле в приемной маму, но ее нигде не было. В коридоре толпились ожидающие — что же тут творится вечером в пятницу или субботу? Наверняка настоящий ад.

— Чем могу помочь? — позвала меня подошедшая к стойке вторая медсестра.

— Сюда привезли мою мать, Айрис Хейер. Упала у себя дома.

Медсестра застучала по клавиатуре:

— Хейер? Как пишется?

Я произнесла фамилию по буквам. В очках медсестры отражался экран, по которому она водила мышкой.

— А ваше имя?

— Аннабель Хейер.

— Вы ее дочь?

Я же сказала, раздраженно подумала я.

— Да.

— Верно, есть такая. Присядьте, к вам сейчас кто-нибудь подойдет.

Найдя, где сесть, я вспомнила все те вопросы, что мне следовало задать: «Как она себя чувствует? Могу я с ней увидеться? Сколько придется ждать?» Но я уже отошла от стойки, а взглянув в ту сторону, поняла, что очередь успела увеличиться вдвое.

Я села рядом с автоматом, торгующим шоколадными батончиками, при виде которых у меня заурчало в животе, хотя в это время я обычно крепко сплю. Я подумала было взять кофе и чего-нибудь поесть, но побоялась, что стоит только это сделать, как кто-нибудь выйдет из дверей и окликнет меня.

Я проверила мобильный телефон, словно кто-то еще мог позвонить посреди ночи. Напротив в инвалидной коляске сидела девушка с распухшей ступней, бледная кожа на которой натянулась настолько, что казалась блестящей. Стулья рядом со мной занимали двое юношей в окровавленных рубашках. Один прижимал к макушке маленькое полотенце вроде тех, которыми вытирают пролитое пиво в пабах. Оба оживленно разговаривали и смеялись, обсуждая что-то насчет футбола. У меня не возникало никакого желания их слушать, но деваться было некуда.

Я заинтересовалась, каким образом девушка повредила ногу, и уже собиралась спросить, когда появился санитар и укатил ее. Встав, я подошла к столу, заваленному помятыми журналами. Я выбрала три самых бульварных и снова села, жалея, что не взяла с собой книгу, чтобы скоротать время. У входа болталась группа молодых парней, голоса которых слышались все громче. К ним, словно стервятники, подбирались охранники, разделавшиеся с очередным назойливым посетителем.

Сквозь крики молодежи прорезался пронзительный вопль малыша, корчившегося и извивавшегося на коленях у матери. Лицо его покраснело, светлые волосы прилипли к вспотевшему лбу, глаза были широко раскрыты. Женщина безуспешно пыталась утихомирить ребенка, засовывая ему в рот соску, но та тут же вылетала прочь. Последовала милосердная пауза, и показалось, будто я оглохла, но младенец лишь набирал в грудь воздуха для очередного вопля.