Чтение онлайн

— Тебе было страшно? — едва слышно поинтересовался он, проводя кончиком указательного пальца вдоль затылка, останавливаясь в том месте, где когда-то было темное пигментное пятно рабыни, клеймившее ее вечным проклятием и недугом неудачи.

— Нет, — тихо ответила она, дрожа ни то от страха, ни то от предвкушения до того были ласковыми и теплыми его длинные и искусные пальцы, и тогда Иветта подумала, о каком именно страхе спрашивал ее человек. О страхе одиночества и смерти, о видениях кровавых ужасов, преследующих ее в бодрствовании и ночных иллюзиях, или же картинах, что показывали ей лики в зачарованных прудах Даррэса.

— Что еще ты видела в своих сновидениях? — спрашивал Анаиэль, массируя ей мышцы спины и с особой, чуткой нежностью втирая в кожу шалфей и мед, стекающий вдоль ребер и груди, янтарные струи протекали даже в рот, блестя под огненными раскатами солнца, и Иветта облизывала пересохшие губы, ощутив на кончике языка пряную сладость восточных земель.

— Войну, — почти безмолвно прошептала девушка, смотря на игру каменей светлого циана, из которого был вырезан небольшой столик, и как в прозрачной лазури отражаются всполохи амарантово-красного и розовато-лилового сияния звезд. И кладя подбородок на сложенные руки, Иветта старалась удержать вырывающий с уст стон удовольствия, переполняющий телесные чертоги каждый раз, когда она чувствовала силу рук молодого мужчины на своей коже. Она удерживала дыхание в застывшем горле, которое наполнилось пеленой странного и пугающего блаженства, девушка смотрела широко-раскрытыми глазами в переливающуюся игру чистого золотого света, пробивающегося сквозь плотные шторы и падающего на широкие продольные стены, заполненные сценами битв, где всадники в великолепных доспехах цвета темного кварца и полуночного агата воздымались над черным смогом бездны, поражая мрак огненными копьями, сверкающим серебром даже на каменных стенах. И тьма, что поднималась над искусно выкованными щитами, образовывали мириады темных когтистых рук, жаждущих разорвать венценосных рыцарей, разбить ветряные преграды, что защищали светлых воинов от пагубных миражей, наполненных яростью, гневом и мщением.

Иветта часто задышала, когда мужчина нежно провел ладонью вдоль позвоночника, посылая огонь через плоть, и воспоминания о его прикосновении жалили разум, как языки ядовитых змей, и как сладкого наркотика она с отчаянным нетерпением ожидала его сильных и теплых рук, что в медленной и сладострастной агонии, томительной пытке сводили с ума. Она ощущала четкое прикосновение кончиков его пальцев, когда он смачивал их в терпком и горячем вишневом нектаре, настолько темным, что он казался черным, как аметист, а затем его ладони растирал нектар вдоль ее кожи. И озноб сменялся волной возбужденной, опаляющей до основания дрожи, поднимающейся до самой макушки, отчего трепетали пересохшие губы и мышцы внизу живота. Ей казалось, что она потерялась во времени, заблудилась в мыслях. Он наклонился над ее шеей, и Иветта почувствовала, как несколько прядей его длинных волос выбились из строгой и плотной косы, опадая на ее открытую кожу, а потом он выдыхал свое горячее дыхание, испаряя обжигающим ветром влагу бальзамов и масел.

— Войну прошлого или же будущего? — полюбопытствовал он, массируя затекшие от волнения плечи, и его ухоженные брови изогнулись в беспокойстве, когда он услышал ее болезненный вздох.

— Не знаю, — тихо вымолвила она. — Но я бы не хотела увидеть этот сон вновь, он поглощает, как зыбучий песок. Мне представлялось, что я была златыми пиками, что сталкиваются друг с другом, когда люди направляют на себе подобных смертельные орудия, землей под ногами могучих жеребцов, терзаемой берилловыми подковами и звуком металла, искрящегося огненными крупицами, черным дождем от дыма высоких пожаров и костров, падающих на обезображенные в ненависти лица.

Он ничего не ответил, и когда мужчина поднялся со своего места, то Иветта мгновенно ощутила холод окружающего пространства, когда ее покинуло тепло его мягкой кожи, нежного касания, и страх сковал в тисках. Тело напряглось, как тетива лука, приготовившись к боли.

— Успокойся, — сказал Анаиэль, присаживаясь на колени на батистовую подушку, — я выпишу самые прекрасные символы, которые только знаю на твоей спине. Тебе будет нечего стыдиться, когда ты будешь снимать одеяние перед своим суженым или жрицами, что покроют златою хной твое тело в свадебных узорах. Ее окутывал в заботливые перины горно-небесный ветер, теплый летний воздух, что развевал лепестки гиацинта и азалии в ночи, то было его дыхание, протекающее между цветущими яблонями и полями, усеянными золотой пшеницей, шумом клена над озерными гладями. Когда скальпель прорезал ее кожу тонкими линиями, она перестала дышать, сосредоточившись на ощущении ледяного острия, проникающей внутрь стыни. Кровь выступала, растекаясь по спине речными потоками и изогнутыми тропами, он выписывал горящей иглою древние символы, удивительные по своей красоте и детальности арабески, чудотворных птиц и мифических созданий, и каждая новая линия была новой повестью.

Он разговаривал с ней, но лишь спустя долгие часы, проведенные в окостенелом состоянии неподвижности, она смогла различить смысл произнесенных слов, и тогда Иветта осознала, что мужчина рассказывал о значении выписываемых на ее плоти картинах. Когда же голубые и пепельные чернила пропитывались барбарисом крови, она закрывала глаза, чувствуя как индигово-туманные разливы, очерняют кожный покров. Он выписывал дворцы, окруженные райскими садами и вольными реками, символику, содержащую знания древних библиотек и красоту небесного простора. И порой, когда их дыхание было единым, ей представлялось, что она падала сквозь пенистые облака сапфирового неба, одежда пропитывалась ледяною влагой, и неистовый свист в ушах от проносящихся вихрей оглушал собственное сердцебиение, тогда как лицо обжигало зарево карминового рассвета, а небеса все еще усыпала ночная темнота уходящего видения ночи.

Было больно, оставленные заточенной кистью пейзажи воспламенялись на коже. Было странно и страшно ощущать их тяжесть на собственном теле. И Иветта чувствовала, как оживают чернильные существа, перебираясь по коже, как драконьи когти обтачивают о сухожилия свои кристальные лезвия, что были острее и прочнее любого заточенного клинка, они блистали, как осколки сумрачного неба и молния сверкала в их поглощающих зрачках. Она чувствовала легкость ветра, срывающего лепестки кроваво-красной левкои с изумрудных равнин, как ревели в урагане хрустальные волны, ниспадающие с восстающих в вышину гор, и как звезды падали в небе, рассекая ночь изогнутыми серебряными косами.

В посвящении и предании своего тела магическим рунам, было нечто интимное, когда мастер заточал саму свою душу в телесный покров другого существа, вкладывая частицу и своего сердца, переплетающих их чувства в тесной связи, создавая старинную и крепкую нить. И с каждым новым символом на бледно-кремовой коже, ей виделось, как проходит духовная тесьма, сотканная из стеблей небесных садов, и как горят нити. Воздух был напоен златистым огнем, каждое новое прикосновение пропитывалось струей ветров, приносимых из лесных чащоб в летний день, кожу ласкала ущербная луна, тающая в крестовых созвездиях, и багровое море воздымалось серпом над сливовыми облаками. Она видела через его глаза идущего вдоль песчаных ураганов мужчину, скитающегося по окаменелым долинам, как под сильным и равномерным шагом расцветали пестрые алые розы, что были пунцовее губ девственной новобрачной; как струи клокочущей пресной воды расходились под его белыми сандалиями, и как лучи солнца, пламенеющего в зените, превращались в чарующих птиц, скользящих в стылых небесах и горящих созвездиями на широких и мускулистых плечах молодого человека. Индигово-лиловые чернила впитывались в кровь, смешиваясь с ее слезами и безмолвными криками, звенящим стоном боли разносилась музыка по просторным коридорам и холлам древнего корабля, и пол покрывался льдом, через который прорезались аметистовые розы. В белых и черных вспышках глумящейся агонии, Иветта различала огненные ночи, где кружились в привольном танце женщины, отдающихся наслаждению ночи и вожделенным взглядам мужчин, которым они принадлежали без остатка. Их златые маски с рубиновыми кручеными акантами, вспыхнувшие как свежие капли крови открытой раны на жарком солнце, их бронзовая кожа, обожженная алыми свадебными рунами, и звук золотых браслетов, оглушающих рев стучащих в страстности любви сердец. Фигуры мужчин, облеченные в сладком дыме, облачающие их могучие тела в седые одеяния туманов, преображая в божественных титанов, когда обнаженная грудь покрывалась кожаной перевязью острейших кинжалов. Леопардовые шкуры, распластанные на песках, на которых стояли хрустальные кувшины вин и раскрытые плоды граната на широких патерах, по краю которых возносились сирены, поднимая над головой лютни из морских ракушек, и нежная музыка арфы, укрывающая влюбленных под пологом висящих зеленых лоз груш. Шепот блаженного удовольствия прошелся вдоль ребер, когда Анаиэль добавил белой краски, надрезая кожу в основании поясницы, и очертания ее татуировки покрывались лавандово-лунной охрой, сияя в тенях, как аквамариновые берилла.

Она выдохнула, стискивая зубы и поглощая воздух вновь, когда сознание проникалось новой чередой неизвестных дорог, великолепных городов, чьи сверкающие червленые стены насыщенного багрянца, украшенные роскошными пышноцветными горельефами, освещались темным янтарем заходящего солнца. Во внутренних убранствах дворцов стояли золотые армиллярные сферы, и астрологи в белых мантиях считывали движение небесных светил, следя за звездными картами. Там среди огромных и бесчисленных залов имперских библиотек, где дивные соцветия белой петунии с пунцовым отливом, плелись вдоль массивных книжных шкафов из красного дерева, и хризантемы в лунном свете сверкали, как опалы на молочной балясине кружевных беседок. Книжные полки были заполнены бесценными фолиантами и рукописями, священными манускриптами, запечатанные под тяжелыми скрижалями из чистого золота. И ароматные цветы склоняли полные молочные бутоны над карнизами с выступающими образами волков и драконов, крылатых грифонов, смешивались с восточной амброй имбиря и персикового варенья, холодного черного кофе в хрустальных узких чашах. Там в нежном объятии чистого света среди беломраморных колоннад стоял мальчик необычайной красоты. Белоснежный кафтан, отороченный золотыми нитями и крупными алмазными каменьями, и небесный дракон поднимался по его прямой спине, вгрызаясь звериной клыкастой пастью в шелковую материю, и полутьма гуляла по очерненным когтям диковинного чудовища. Его образ был окутан белизною и теплом янтарно-шафрановых лучей, прорезающихся сквозь застекленные двери, и в руках он удерживал тяжелый том, покрытый золочеными цветами и пышными росписями. С огромных спаренных пилястр стекалась вода, что протекала по плитам павильона и широким лестницам, ведущим в многоярусные сады, и рубиновым оранжереям, и по водным дорогам, блестящим алмазной гладью, он проходил своими босыми стопами. Глубокие сапфировые глаза, что были синее моря и чище застывшей воды под вечными ледниками, и облака неслись над его главою в пламенно-красном небе. Мальчик, на чьи плечи падал ровный и безмятежный свет внезапно остановился и обернулся, устремив на ее туманный и невидимый для иного мира образ, свои пронзительные глаза, что видели весь свет, что поглощали весь мрак, и на чистый лоб его пали медовые кудри. Златые брови изящною дугою изогнулись в недоумении, когда он смотрел на нее застывшим взглядом. И губы, что захватили пестроту грозди кровавой рябины и темного винограда — эти губы приоткрылись так, будто он намеривался задать ей вопрос, но не решался произнести и слова, ибо знал, что скрывается ее таинственный и прекрасный силуэт за завесою для остальных обитателей его времени. На светлых детских щеках блуждал румянец коралла, и пышные короткие волосы цвета пахты, были почти платиновыми в озарении прозрачных потоков. Сердце пронзила острая игла тоски, когда Иветта осознала, что видимые вдалеке неприступные шпили и зеркальные башни Империи, что отражали ночной небосвод, растворялись, и в глубине она знала, что больше никогда не увидит этих голубых глаз, исчезающих в потаенных вихрях горячих серебристо-серых туманов. В ноздри ударил аромат дыма и табака, фиников, искрасна-желтой мимозы. Тогда как она всей своей сущностью и бытием желала нежно прильнуть к ребенку, что безотрывно смотрел на нее своим ласковым взором, всезнающим и всепрощающим.

Горячий и жгучий огонь сковывал мышцы, когда она кричала, отбиваясь от рук мужчины, что мягко удерживал ее за плечи. Сильные объятия, в которых она утопала и сгорала, как тонкие листы бумаги в палящем костре.

— Успокойся, — напряженным от мертвящего беспокойства голосом шептал Анаиэль, устало и измождено, лицо его было настолько бледным, что могло затмить образ полной луны в полночь. Ее всю затопляло пламя, а руки мужчины были столь обжигающими, что могли сравниться лишь с раскаленным железом. Иветта чувствовала его дыхание, как свое собственное, напряженность мышц крепких рук пронизывала каждый нерв, и удары его быстро бьющегося сердца в груди раскалывали грудную клетку, ее дребезжащие кости, казалось, что сама кровь протекала по велению его мысли. Связь между ними крепла, и корни произрастали в жилах, отравляя кровь, прозрачные ленты ростков огибали вены, впиваясь вечной стигмой в раздробленную душу.

— Больно, — вопила в изнеможении она, не замечая, как струятся, опадая кристальным дождем с дребезжащих ресниц слезы, когда его широкие ладони отпускали ее в ледяную ванну из розового мрамора.

— Знаю, милая девочка, — успокаивал он, гладя ее по мокрым волосам от крови, целительной рубиново-темной воды, и горячности соленых слез, которые он хотел собрать в свои ладони, чтобы позже раскаиваться за причиненные страдания, молить о прощении.

— Потерпи немного, — шептал и настаивал он, омывая окровавленные плечи талой водой, и чистота окрашивалась в рдяных разводах, когда красные клубы поднимались алыми пористыми облаками в водном потоке, схлынув с обнаженной спины. Он не рассчитывал, что она сможет проснуться настолько быстро, понадеявшись, что девушка пробудиться от видений после того, как рубцы священных надписей сойдут, когда он сможет исцелить глубокие порезы, нанесенные бриллиантовыми иглами.