Чтение онлайн

— Вы слишком много сил потеряли, излечивая ранения Вашего слуги, полученные в Даррэсе, — при этих словах Таор недовольно скривился, поджимая бледные, как брюхо мертвой рыбы, губы, и поднял склоненную голову в сторону возвышающегося города.

Чернота усеивала стены гигантских каменных богинь-близнецов с алмазными коронами, что обнимали руками тяжелые ворота, и на каждом осколке драгоценного минерала восставали часовни и храмы, таинственные города с арочными мостами и кораблями, что выстраивались у морских причалов. Морская волна из сапфиров, диковинные золотые птицы из янтаря, воздушные фрегаты из алмазов. За спинами древних богинь поднимались великолепные огромные крылья из красного золота, что начертали в себе историю города, чья слава не утихала и до нынешних времен — в мягких перьях расцветал лазурит глицинии и иссиня-черные кипарисовые рощи темного оникса. Львиные лапы опускались в землю, занесенную песками, и агатовые когти сфинксов впивались в гранит, утопая под шафрановыми бурями. Глаза же блюстительниц, горели голубым таинственным огнем, что оживал, мерцал во мраке ночи, закрадывался в душу.

— Если силы, сгустившиеся за преградой высоких стен, настолько ужасны, насколько пугает меня Ваш озноб, то я лучше лишусь всех своих конечностей, нежели позволю Вам пройти сквозь врата, от которых так и сквозит падалью и гнилью.

И ветер с иных окраин взметнулся, и поднялся песчаный буран, воспевающий песнь кровавого затмения. Волны песков подминали под себя другие песчаные валы, будто пески устроили людское сражение за власть, за богатство.

Анаиэль захрипел, оседая на колени и громко, истерзанно и тяжело кашлял, сплевывая кровь, скатывающуюся с губ. Духовное давление, что просачивалось в каждый камень и каждую песчинку в этом месте, поглощало его, подавляло волю к борьбе. Перед глазами все расплывалось, как в туманной жаркой дымке, прикосновение же песка к костяшкам пальцев походило на кипяток, и боль заставляла его не покидать сознание и оставаться в разуме. Ладони кровоточили, и кожа горела, а его шрам, пересекающий искривленной полосой заветные линии судьбы, сиял серебром, и он вспоминал слова предсказателя. Помнил, как смрад дыхания прокаженного старика, окутал его юное и чистое лицо, как чистых волос кедра коснулась истерзанная седина бледной луны, как сияние глаз морской волны и далекого неба воссоединилась со стеклянной гладью темных болот. Анаиэль помнил, как на его плечи легла костяная рука старца, кожа человека походила на крыло копченого фазана, его же кожу каждый вечер обливали розовыми маслами и душистой теплой водой, от которой исходил пар, за которым не было видно даже хрустальных фужеров с кремами, и оттенка полупрозрачной ткани хитона прислужницы, что заплетала его волосы. Но до того была тонка кожа толкователя, что через бронзовый оттенок, он мог разглядеть белизну костей. Он помнил, какие слова были произнесены сквозь гнилые желтые зубы, пророческие мгновения будущего, погрузившие его в отчаяние такой безмерной силы, что он едва мог дышать.

— Кто-то мог еще остаться в живых, — с трудом проговорил Анаиэль, сжимая ладонь в кулак, и проводя трепещущими костяшками пальцев вдоль горящих песков, поднимаясь с колен и опираясь на могучее подставленное плечо своего соратника, ощущая на своих собственных плечах всю тяжесть мироздания. Грозы падали на его спину, и черные шакалы вгрызались в позвонки, и душное марево сдавливало горло. Слабость пронзала каждый нерв, и каждый глоток воздуха походил на огненное возрождение, и пламя прожигало горло, спускаясь лавой к вскипающим легким. Дыхание оставляло его, а ветры потерялись в грозовых веяниях бури, в сплетениях черных мантий служителей ночи. Он не видел их образы, что были точно переменчивые облака и туманные узоры при первых отблесках рассвета, но отчетливо мог слышать их истерзанные вопли, ощущать их присутствие. Их костяные длинные щупальца обнимали в объятиях, их безликие бежево-мраморные лики без глазниц медленно нагибались к его подбородку, чтобы оскалиться у самых губ, и он мог слышать зловонный гной кровоточащих ртов. И затем пасти раздвигались, обнажались широкие резцы зубов в улыбке ни коварства и удовольствия, а той, что появлялась на лицах людей, когда они испытывали власть, что была в их руках, восторгаясь подчинением и унижением других. Истинное унижение другого привносило в нечеловеческие сердца приток истинного наслаждения.

— Я могу еще кого-то спасти, — шептал мужчина, самозабвенно глядя на город, из сердцевины которого, будто из горящего котла, поднимался черный дым, усеивающий небо, и лишь статуи богинь, сверкающие богатством злата, оставались единственным источником света. Влажные от пота темно-коричневые волосы с проблесками осиновой смолы, прилипали к пламенеющим в багрянце щекам, отчего черты лица мужчины стали резче и грубее, а рука, что была заклеймена шрамом отречения от судьбы, тянулась в направлении горящих, обваливающихся стен. И Таор невольно сильнее стиснул предплечья своего господина, в надежде хоть как-то удержать его от безумной погибели, что несли стены погрязшего в сумерках града, от чувств, что переполняли гневом и раскаянием разум молодого человека.

Так было с самого начала их встречи, когда мальчик из самой знатной дворянской семьи поднял голыми руками его обнаженный меч, схватившись за лезвие на арене, где его приносили в жертву на потеху высоким чинам и благородным выходцам. Но лишь ребенок протянул ему руку помощи, не боясь омрачить свое имя, не задумываясь о последствиях скверны, что могли пасть на весь род. Таор хорошо помнил тот день, окаймленный алым закатом, что растекался карминовой рекою по золоченым крышам, очерчивал янтарные гривы статуй львов, что выстраивались в бесконечных аллеях, по кустарникам жасмина, застывая каплей меда в блаженно-сладких бутонах, и тепло вонзалась в тонкие прожилки белесых лепестков. Анаиэль де Иссои ступил на поле брани и смерти перед взглядами тысячи сановников и служителей храмов, прося о помиловании смертника у самого Императора. Таор отчетливо слышал звук шагов по скрежещущей щебенке, когда кожаные сандалии встали у красного ложа, как мягкие ладони без единой ссадины и грубой мозоли, опустились на грязную землю, улитою кровью, и как потемнела атласная ткань белых штанин, когда он опустился и склонил голову перед Императором, прося его о дозволении молвить слово о своем желании. Сражения и показательные бои всегда были частью повседневной жизни дворянских семей. На военные турниры, что проводились среди лучших воинов золотой, приходили и зажиточные горожане, съезжались купцы с дальних окраин, предводители наемников со всех уголков мира. И даже бритты наслаждались отменным искусством боев молодых и искусных солдат, выкупая за огромные суммы самых одичалых из выживших, чтобы бросить тех в глубокие кратеры для добычи железной руды. Но любование доставляла пролитая кровь, и ярость, сквозившая в каждом глотке воздуха того, кто пытался выжить. Обсидиановый меч Таора раскололся в его пальцах, разлетелся в осколках блистающей черной пыли, что светились медовым цветом восхода и аметистом тихой речной глади на закате дня. Едва заметная человеческому зрению трещина на лезвии клинка, позволила отполированному широкому топору, разбить оружие. Таор сражался отменно, и победил троих, что были вдвое крупнее и старше его, опытнее. Мужчины, павшие под громящим ударом меча разъяренного волка, были закалены в жесточайших и страшнейших боях. Они выстояли против британских убийц, носящих звериные маски; справились с телами ядовитых ящеров, увитые броней из шипов, черными призраками, кормившимися злобой человеческих душ, но не смогли устоять против разящего молнией удара мальчика. Уже тогда тело его испещряли многочисленные шрамы, углубления в плоти, оставшиеся после огнестрельных ранений. Все происходило столь быстро на поле сраженья, он уже готовил себя ко мраку, ко встрече с пустотой и вселенским серебряном духом, о которых слагали легенды дети пекарей и кузнецов, дворцовой челяди, рассказывали старухи с улицы вздохов, где жили ведьмы и распутницы, знахарки и лекари, духовные наставники и педагоги. Он видел, как раскраивается черепушка других, как вываливаются глазные яблоки, и плещет водопадом темная и вязкая кровь, как выступают кости из сломанных рук, и растекается содержимое голов на горячие пески, становясь кормом для стервятников и оголодавших львов. В его руках осталась лишь рукоять с изысканной росписью, что врезалась в кожу до крови, столь крепко удерживал он темный эфес в ладонях с вырезанными человеческими фигурами. Затхлый воздух и непереносимая жара, сковывали мышцы, липкий пот вонзался в кожу невидимой броней и неподъемными доспехами. Он был повержен и склонен наземь. Увесистый осколок сломанного меча, со свистом отлетел на другой конец бойцовского поля, вонзившись с глухим ударом в желтый песок перед ногами застывшей дворцовой стражи.

В том момент, когда противник занес гигантскую секиру из черного металла над ним, Таор успел разглядеть монотонный яшмовый оттенок толпы, в гордом безмолвии наблюдавшей за его поражением: бело-бежевые рясы, тяжелые диадемы из белого оникса, яркий оттенок степного пожара платьев женщин из лиственных золотых пластин, заостренных серебряных крыльев сказочных птиц и медной краски на оголенной коже с алмазными вставками. Он мог расслышать вздох фиолетовых цветков гибискуса на горячем ветру и падающей одинокой капли крови, утопающей в песке и горячем камне, от которых исходил кружевной седой пар. И в колышущемся зное синевато-золотых отсветов, в праздном чоканье винных чарок, он увидел голубые глаза. Яркие голубые глаза мальчика, неотрывно наблюдающие за каждым движением молодого воина. Взгляд его лазурных глаз был настолько глубоким, что он почувствовал, как погружается под ледяную темную воду бездонного озера, начиная задыхаться; как воздух выскользнул из тела, когда он падал с облачной высоты, несясь с оглушительной скоростью к раскаленной красной пустыне, проскальзывая между небесной кровлею облаков. Тогда он понял, что уже больше никогда не будет принадлежать самому себе.

Анаиэль оттолкнул от себя мечника, но тот не шелохнулся, застыв на месте скалой, с горечью и болью наблюдая, как самый дорогой его человек полз на четвереньках в направлении смерти, желая ее в свои объятия. Если он отринет приказ своего хозяина, то может умереть от силы клятвенной печати на своем теле, что прожжет плоть и отравит кровь, и даже воздух вокруг его смрадного мертвого тела будет полон ядовитых испарений, а земля почернеет от пепла. Но если эта жертва сможет уберечь безрассудного юнца от участи жертвы, отсрочит неминуемую погибель, его душа и сердце будут спокойны, покидая белый свет.

— Мой добрый господин, прошу Вас…, - умолял Таор, с жалостью смотря на скорченную фигуру на песке, когда бураны поднимались и шумели, как грозовое черное море воспевало о свободе. Ветер ревел и выл, а барханы раскалялись, скучивались в водовороты в черной вышине, оставляя на коже грубые и толстые рубцы и уродливые ожоги. Новые ранения, которые позже хозяин вновь возьмется исцелять, задувая угли своей силы, что защищала его. Но больше Таор этого не позволит, не доверит идти по тропе своих желаний. Тогда на кровопролитной арене, младший сын древнего рода доверил ему свою жизнь, выкупив его меч, ценою чести своей семьи, и он будет защищать своего господина, даже когда потеряет способность видеть, лишившись глаз. И даже когда от него останутся лохмотья плоти, его дух обратиться в одного из непрощенных призраков, чтобы вновь защищать и оберегать. Полные губы мужчины растрескались от сухости воздуха, и на подбородок потекла тонкая струя крови, когда неистовый вихрь изрезал косыми белоснежными полосами, что были точно лезвия ножей, его лицо. Земля под их ногами содрогалась, и он смог почувствовать покров тьмы на своей спине, ощутить, как когти, облитые дегтем и темной смолой, вгрызаются и вламываются в позвонки, как длинные острия клыков отточили кости.

Его рука инстинктивно легла на широкую рукоять меча без гарды, перевязанную лишь тесьмой. Меч, выкованный из темного сплава, освященного святой водой из горных источников, такое орудие было смертью для призраков ночи, приносивших с собою погибель всему живому. Клинок же в свете молний, вбирал в себя пламенный свет, что любовно прикасался к лезвию, оставляя лунные поцелуи. Тени восставали из зыбучих песков и гроз, их глаза были темнее перьев полярной совы, и дыхание холодом сковывало каждый нерв.

Гиены выли и рыдали, ворочая мордами по окровавленным пескам, бросаясь на сильные руки воина кинжальными клыками, что вознес свой меч над широкими плечами, перерубая полуночных зверей на части. И каждый взмах его тяжелого меча увенчивал воздушные волны, что поднимали гряды мятежных бурь, рассекающих беспросветную пелену. Он переламывал кости, созданных из самых низких желаний и поступков. Острие обсидианового клинка скользило по пескам, оставляя следы тонкого слоя хрустального льда, и когда меч поднимался в воздух, то гравюры хищных птиц и волков на лезвии сверкали драгоценными бусинами, нанизанными на тончайшие нити тьмы, обволакивающие и облизывающие палящий металл. Воздушные ленты, что прорезали мглу, разбивали каменные башни, и древние монолиты рассыпались на части, как брызги пролитых чернил.

— Таор, — тихо прошептал человек позади, предупреждая и безмолвно прося остановиться. Его имя слышалось в каждом шорохе и чужом дыхании, перекатывалось на языке, словно мед, и глубокий, мягкий голос теплым ветром овеял его лаской. Все застыло, и даже одичалые псы остановились, молотя лапами по окаменевшей земле, утробно зарычали, пригибая головы, склоняя пасти к черным пескам, от которых исходил запах детской крови, не смея приблизиться к ореолу поднявшихся ветров. Светлых ветров, что бороздили океаны дневного небосвода.