Чтение онлайн

— Я не дворянин, в моих жилах не протекает голубых кровей, и, как и ты, я раб в услужении своих высоких господ, хоть и занимаю более достойное место в убранстве моего настоящего владыки среди всей остальной прислуги, — он исподлобья посмотрел на нее.

— Тебе дозволено говорить со мной, никакого наказания за любое твое слово, даже самое грубое не последует. Я предпочитаю, чтобы люди, с которыми мне предстоит вести дела, были со мной во всем откровенны.

Но Айвен не произнесла ни единого звука, твердя громогласно себе в разуме приказания тиши, безмолвия и вечного молчания. Говорить нельзя в присутствии тех, кто стоял выше по статусу. В последний раз, когда она посмотрела на дворянского сановника, ее лишили ног. И его попытки вывести ее на мирную беседу, могли быть притворством, за которое она позже могла получить сполна.

Асир скривился и натужено вздохнул, прежде чем сложил руки на груди:

— Я не буду тебя заставлять делать то, чего ты не желаешь. Однако же, в присутствии моего господина тебе все же придется говорить по его приказанию или просьбе, как и выполнять его желания, ведь именно он купил тебя ценой крови и жизни многих отпрысков известных родов. Правда, полагаю, что он не считал павших прошлой ночью дворян истинными служителями золотой Империи.

Мужчина вновь посмотрел себе через плечо, подозрительно сузив глаза, и быстро схватив ее за руку, повел в сторону комнаты, из которой она вышла. В первое мгновение своего пробуждения, Айвен и не заметила, что рядом с разноцветным витражом стояло огромное напольное зеркало, чья кружевная рама с образами лунных нимф и богинь воздуха обнимали золотую оправу. С их ресниц на красно-золотые горы опадали алые водопады, жаркая звезда полудня озарялась красками ягоды куманики на самой вершине рамы, и крутые берега сходились к рекам, что ранили и царапали широкие долины, сморщенные коры сосен с уверенностью и спокойствием возложили корни на ножки драгоценного зеркала. Хрупкие и длинные каменья серебряных серег были волшебными звездами, а короны лунами, что освещали путь усталым путникам, что блуждали вброд по мелководным рекам. И Айвен почудилось, что она могла расслышать и шорох мшистой листвы, и холод, и голос быстрых рек, и неуемный говор горных вершин, что доносил зябкий ветер.

Асир мягко удерживал ее за плечи, и кончики пальцев опустились ниже к предплечьям, словно этим движением он мог позволить почувствовать теплоту ее кожи. Они стояли вплотную друг к другу, и Айвен чувствовала его дыхание на своем затылке, что поднимало светло-каштановые пряди в прозрачно-рубиновый воздух, омывающий их фигуры от пронзающих лучей света, что проникали сквозь красные витражи. Его губы были так близко к ее лицу, пока она тщетно пыталась удержать взгляд закрытым, ресницы трепетали от горячности прикосновения этого мужчины, и с ее полураскрытых уст вырвался едва слышный вздох — тяжелый и утомленный, мышцы противились каждому движению. Она чувствовала, будто стоит у края обрыва, на шатающемся остром и широком камне, что в одночасье обвалиться в смертельный густой поток тьмы, к поднимающимся в высоту скалистым резцам, воздымающимся над морскими темными водами, как обволакивающая лилово-голубая сумеречная мгла, и бледные пенистые призраки танцевали в черных возвышенных валах. Уверенной и жесткой хваткой, мужчина заставил девушку встретиться со своим зеркальным отражением, и она чувствовала, как его холодные пальцы впиваются в кожу, словно оставляя духовный след, так лед обжигает обнаженную кожу, так слезы оставляют огненные гортензии распускаться на щеках, так пламя оставляет гневный поцелуй на губах. И Айвен сделала над собой усилие, чтобы посмотреть в зеркало, хотя глаза ее сочились болью и скорбью по утраченной свободе. Тогда как его жаркие, будто горящий пар, губы прикоснулись к шее, скользя по очерченному подбородку, на скулах она чувствовала прикосновение его седых ресниц, и кожа была его горяча и нежна, как атласистая ткань, и прикосновение холодно, будто пелена дождя, скрывающая восходящий горизонт рассвета. Однако в отражении она видела первозданную утонченность, как сладкий аромат, застывший на лепестках белоснежного пиона; пробужденность, как у капель росы, сплетающейся в алмазной паутине на стеблях пурпурной петунии; и свежесть, как в каменной нефритовой чаше полной горной и чистой воды. То иное видение, отличное от всех хрупких образов, таящихся в ее ослабевшем разуме. Она ожидала встретиться с другим созданием, но глаза ее были пустыми, бездонными, как темный колодец в заброшенном граде, в котором иссохли воды, и плодотворная земля обратилась в огрубелый песок, где сам воздух наполнялся смертельными испарениями.

Ее локоны сочились красками алых разливов дождя, что ловил на сырой земле хлыщущие с неба обожженные потоки зари, и осколки орехово-златого пирита. Его пальцы с предплечий скользнули к ее полной, округлой груди, веки его опустились, когда он с затаенным дыханием развязывал шелковистую шнуровку ее ночного платья, подтягивая белоснежную тесьму, медленно, как если бы все время мира принадлежало им. Айвен могла расслышать шорох опадающей ткани, как кружевные ленты спадают с плеч, оголяя ее кожу перед холодным, раздирающим на части взором. И ее глаза горели от его взора, в котором купались северные туманы и призрачные потоки индиговой дымки, что кружевными вихрями взлетали в крылатую высь, где воцарялись в покое дикого ветра пенистые дворцы кремовых облаков; там, в отражении золотой охры высоких гор, плачущих прозрачными копьями из чистейшего хризолита, красные реки протекали среди вишнево-винных дубрав.

Его пальцы были нежными, но мороз и холод обитали в его прикосновении, льдинистая глубина его собственной печали западала в ее душу.

— Смотри, — прошептал он, оставляя влагу губами на ее щеке, и когда его пальцы опустились к колотящемуся сердцу, Айвен пронзила кипящая боль, прожигающая, как раскат молнии и обжигающая ласка небесной звезды палящего солнца. Кожу поливало огнем, она горела, и даже его прикосновения не могли охладить возгорающий огонь внутри нее. Она распахнула глаза, и узрела, как сияние алмазных камней, что мозаичным узором сходили к торсу, увенчивали у самого сердца великолепие распустившегося ночного лотоса. Кристаллы сверкали, вбирая в себя весь свет восхода, переливаясь хрустальными отсветами чистых вод.

— Мой Владыка поставил эту отметину прошлой ночью, и печать еще будет долго гореть в твоем теле, пока ты не свыкнешься с болью, — говорил мужчина, проводя пальцами вдоль мерцающих звездными огнями крупных каменьев.

— Это великая честь, быть носителем столь редкого дара, которого тебя удостоил мой хозяин, — шептал мужчина, но она слышала прибой морской волны и неутихающий вой утреннего ветра вместо мягкого голоса, продирающегося сквозь хлад дымчато-темных облаков с проседью глубокой синевы к жару красного лика солнца.

— И для тебя это не только свобода, но и проклятие, ибо не сможешь ты жить вольно по своему желанию, лишь смиренно ожидать приказания, — его губы были так близко к горлу, что Айвен боялась ощутить его ледяные уста на коже, что спускались бы ниже, к открытым ключицам, а сердце бы билось, возжигая холодное пламя в крови.

— Никто не посмеет прикоснуться к тебе или причинить боль, пока на тебе эти украшения, — и длинные серебристые когти на его пальцах с ажурными и филигранными иероглифами, чарующей росписью, провели со скрежетом по драгоценным камням.

— Эти камни символизируют один из двенадцати великих и прославленных домов Османской Империи, — он поднял голову, чтобы встретиться в отражении с ее глазами, отчего дыхание в груди застыло.

— И ты отныне приверженца дома де Иссои. Ты принадлежишь высоким господам, которые смилостивились над твоею смертоносной участью, эти символы, что вплетены и высечены на твоем теле, соединены с твоей кровью и венами, костной структурой и даже сердцем. Одно неверное движение, один ложный выбор, и неправедное слово, и твое тело вспыхнет огнем падающей звезды, от сущего твоего не останется даже пепла. Хотя, — он рассмеялся, и его смех пронзал кости, вскипал кровь, обращая в вино, и воздух стал лютым морозом, — это невероятно красиво зрелище.

Он застонал от удовольствия, прикрывая глаза и сдвигая светлые, аккуратные брови, что были светлее меха ласки, слегка покачивая головой, словно вспоминание видение несметной, завораживающей красоты, что находилась далеко за гранью грез и таинства причудливого сновидения.

— Представь, что ты окунаешь во всполох звездного света, и всю темноту и глубину ночи освещают тысячи великолепных светил. Твое тело покроется изумительным кристаллом, что рассыплется в мгновение стеклянным, сверкающим дождем. И волшебная, мерцающая пыль, что будет видна даже на другом краю горизонта, будет сиять всю ночь, — он отвернулся от девушки, складывая ладони на локтях своих рук, скрывая пальцы за шелковой белоснежной тканью, безмолвно расхаживая вдоль комнаты, с интересом разглядывая потрясающие росписи на стенах, вглядываясь в отсветы света и тени, и чарующие образы, что вырисовывало их слияние.

— Ты превратишься в осколки чистейшего алмаза, и поговаривают, что те, кто пройдет под серебристо-жемчужным дождем, обретет вечное счастье и покой, — он поднял руки, вновь оборачиваясь к ней, будто защищаясь. — Но я не утверждаю, что то истина, ибо только видел со стороны, что происходит с еретиками, что ослушались своих господ. И эти рабы носили схожие камни, правда, с другими рунами. Приверженцы старой веры предпочитают использовать на своих рабах столь дикие и страшные ритуалы, что даже такому изуверу, как я становится не по себе. Но порой такие методы привносят в разум мятежников послушание, а в силу того, что тебе еще нельзя доверять, это вполне разумное решение.

Айвен смотрела, как поднимается и опускается ее грудь, и влекомая внутренним желанием, она прикоснулась к сверкающим граням. Это было красиво, словно вода, освещенная полуденной янтарной колыбелью, замеревшей в вышине. И бриллиантовые камни обжигали, как кипящее масло, тепло и горячность проникали под кожу пальцев, прожигали плоть. Ее тело пронизывали стебли лотоса, расцветая на коже восхитительными бутонами, соки черной магии пронзили ее кровь, и она задумывалась — возможно ли, что вынырнув из одного заточения она пала в иное, более страшное заключение.