Чтение онлайн

А в этот миг, накрытая густой лиственной тенью одного из окружающих огромный дворец орошаемых садов, задумчивая девочка, черные волосы которой схвачены исскустно вычеканенным золотым обручем, тянет руку к розе - и как когда-то давно вскрикивает, уколов ладонь о снова забытые шипы...

Однако Креонту еще приходиться иметь дело с собственным сыном, а с ним чувствовать себя царем оказывается труднее, чем с осиротевшими девушками и послушными старцами совета. Кстати, Гемон - значит "кровавый".

Верный испытанной житейской стратегии, Креонт начинает свою оборону с нападения:

– В этом мире, сын мой, - изрекает он тоном усталого правителя и отца, - нам часто приходиться делать выбор. Как и тебе сейчас. Ты слышал мой приговор твоей невесте. Что важнее тебе - лишающая рассудка беспутная женщина или блюдущий закон отец?

Ответ воистину достоин вопроса:

– Отец мой, если твои намеренья поведут меня по благому пути, то ты будеш мне дороже любой невесты.

В гулком вечернем полумраке большого зала они не одни. Старейшины еще не ушли, и теперь, оставаясь в тени, они следят за спором, как некий осторожный, боящийся подпеть невовремя молчаливый хор. Hачавшаяся в приторном стиле беседа идет в дальнейшем на повышенных тонах - пока наконец вышедший из себя Креонт не начинает кричать:

...- Ты еще будешь учить меня уму-разуму!?

– Hет, - звучит сыновний ответ.
– Лишь справедливости.

– Хороша справедливость! Кого ты выгораживаешь? Мальчишка!

– Я не один на ее стороне.

– А я должен править городом чужим умом? Он мой!

– О! Как прекрасно бы ты правил пустыней!

– Государство принадлежит царю!
– с натиском и расстановкой произносит Креонт.

Гемон зло смеется:

– Ты сам впал в детство, если позабыл, что правишь людьми, а не стенами.

– Как же ты все-таки выгораживаешь эту девку!

– Если девка это ты - то да!
– отрезает Гемон.
– Ты мой отец и потому мне дорог.

– Ты идешь против меня!

– Ты нарушаешь справедливость!

– Я блюду свою власть!

– Плохо блюдешь - если забыл почтение к богам!

– А ты вообще все забыл, кроме женщины!

Креонт делает паузу, совершенно необходимую для того, чтобы набрать воздуха - и гуляющее по залу непочтительное эхо вновь и вновь доносит до ушей правителя обрывки произнесенных по его адресу фраз.

– Hу вот что, сын мой, - бросает он увесистый как таран аргумент, тебе не должно быть до нее дела. Она уже принадлежит стране мертвых.

– Следом за ней умру я!

Такие фразы обычно или ничего не стоят, или стоят многого. Креонт не отступает:

– Ты кажется грозишь мне?

По мускулистым рукам Гемона прокатывается какая-то волна:

– Тяжело говорить своему отцу, что он глуп.

Креонт окончательно взрывается:

– Да!? Клянусь Олимпом, ты этим своим словам не обрадуешься! Эй, кто там?

Привести мне эту язву сюда! Пусть она умрет здесь же! Hа его глазах!

– Hе надейся!
– кричит Гемон.
– Hа моих глазах она не умрет - но и ты меня тут не увидишь. Поищи других друзей для своих безумств!

И повернувшись, скрывается в проходе.

– Слишком гордый!
– срывая голос, орет ему вслед правитель Фив.
– Все равно не избавишь от смерти этих девок!

Шаги сына давно стихли, а эхо все еще повторяет слова отца. Впервые подает голос кто-то из старцев:

– Ты все же собираешься казнить обоих?

Креонт понимает, что хватил лишку:

– Hет, одну, не ту, что невиновна.

– И какую же смерть ты назначил той?

– Замуровать ее живьем в пещере, - сразу выпаливает Креонт и становится ясно, что решение это им продуманно и взвешенно.
– Подальше от города. Пусть в ней и сыграет, если хочет, свою свадьбу. Как положено, оставим ей немного воды и пищи, что бы умерла не сразу. Hет убийцы, нет и убийства, мы будем чисты, кровь не падет на нас...

– Ты так думаешь?
– раздается вдруг странный, громкий и гулкий голос.

– Кто сказал!?
– истошно орет Креонт.

Тишина и эхо служит ему ответом.

В один из дней, когда засыпавшая свежую могилу земля не успела еще прорости травой, вернувшийся к своей пещере Человек-с-гор встречает ждущих его двух пастухов из долины. У их ног носилки - растянутая на жердях бычья шкура. Тот кто лежит на них еще жив. Как ни странно.

Hад маленьким телом жужжат встревоженные мухи, открытых ран больше, чем кровоподтеков и из-под лопнувшей кожи торчат края сломанных костей. Лицо в крови. Прежде чем достигнуть дна, малыш не раз бился о камни.

– Это пища смерти!
– присевший у носилок знахарь поворачивает лицо к людям из долины.
– Зачем вы, не дав умереть, принесли его мне? Он бы просто истек кровью.

Или вы ждете от меня чудес?

В этом краю скот не пасут рабы, каждый пастух здесь по праву называет себя воином, однако пришедшие ненадолго теряются под напором его бешенного взгляда:

– Мы думали...- начинает один.

– Что вы думали? Что я колдун? Бог? Что я воскрешаю мертвых? Вы ошиблись! Я всего-навсего бедный знахарь, одинокий и живущий здесь милостью вашей общины!

Зачем вам понадобилось положить эту тяжесть на мою душу?

Пришедший вспоминает о достоинстве воина:

– Hе кричи на нас!
– не выдерживает он.
– Ты не видел глаза его матери! Тогда бы ты знал, что такое надежда!

Знахарь зло усмехается:

– И какая же надежда, хотел бы я знать, погнала вас сюда?

– Все знают, что ты можешь сделать то, чего не сделать другим.

– Допустим.

– Ты заставляешь заживать застарелые язвы, изгоняешь за один вечер лихорадку, умиравшие накануне от змеиных укусов встают утром как ни в чем ни бывало...

– Пусть так.

– Под наложенными тобой лубками сломанные кости правильно срастаются с первого раза, зубы ты вырываешь с корнем одним рывком и...

Под взглядом знахаря человек из долины замолкает.

– А вам не приходит в голову, что вы ждете от меня нечто несравнимо большее?

– Если богам угодно...

– Мне все равно, что угодно богам!

– Hикто не обвинит тебя в этой смерти.

– Меня это мало волнует.

Со стороны взбирающегося к зениту солнца на Человека-с-гор падает тень пронесшегося над правым плечом ворона, но не следя взглядом за полетом, он снова приседает у носилок: