Чтение онлайн

За исключением отдельных влиятельных семей [412] , несколько раз спасавших проповедника от державного гнева, народ и власть тогдашней Иудеи были воистину едины в исполнении намеченного политического курса и как многие другие народы прошли намеченный путь до конца. Соотечественники дружно величали Иеремию не иначе как предателем и иудеоненавистником. Наверное, он и сам не раз спрашивал себя: «Почему я говорю то, что говорю? Не воистину ли я — предатель?»

Тем временем страна неостановимо катилась под гору. Неудачная экспедиция вавилонян в Египет (601 г. до н.э.) привела царя Иоакима к мысли, что дань северянам выплачивать необязательно. Насколько безрассуден был такой поступок? Можно предположить, что, помимо общего патриотического подъема, борьбу иудеев против иноземцев питало желание освободиться от подати — нельзя исключить, что ее в той или иной мере требовали оба владыки: и египетский, и вавилонский. У иудейского царя отнюдь не всегда была возможность собрать эту дань: карательный аппарат мог быть недостаточным или же малопригодным для борьбы со своими. После смерти Иосии и пленения его старшего сына, окончившего свои дни в Египте, в Иудее не было сильной центральной власти, а существовало несколько конкурировавших между собой семейно-политических кланов.

В дальнейшем история доказала, что малое государство может отбиться от большого только при высокой внутренней организации, не только военной, но и гражданской. Отбиться отнюдь не означает сразу же одержать решительную военную победу. Не раз оказывалось, что хорошо организованная система сбора налогов покупала геополитическому легковесу десяток-другой лет спокойной жизни, а в перспективе давала возможность накопить силы и со временем освободиться от ненавистного ига [413] . Не в том беда, что иногда в стране верх берут нетерпеливые — без них люди бы до сих пор жили в пещерах, а в том, что иногда они приходят к власти не вовремя.

Первая депортация евреев в Вавилон имела место в 597 г. до н.э. и еще не была полностью катастрофической. Молодой царь Иехония (Иоаким то ли умер, то ли погиб во время осады города вавилонянами) вышел из города и сдался Навуходоносору, который не стал наказывать его за бессмысленное восстание, поднятое покойным отцом правителя. Из этого можно заключить, что вавилонянин был человеком справедливым и не склонным к излишним экзекуциям, сведений о которых не сохранили ни библейские тексты, ни вавилонские. Однако в предохранительно-карательных целях значительная часть иудейской политической, культурной и ремесленной элиты была уведена в Вавилон.

Эта депортация отличалась от ассирийских экзерсисов сразу двумя особенностями. Во-первых, переселяемых не направили в какой-то удаленный уголок Среднего Востока, а разместили в Вавилоне и в других крупных городах новой империи [414] . Помимо этого, иудейский царь и его приближенные содержались в Вавилоне на положении почетных пленников: сохранились записи о выдаче им довольно щедрого довольствия [415] . Во-вторых, не было потока переселенцев в обратном направлении — того, что сделали ассирийцы с северными израильскими областями, навсегда изменив их этнический состав. Навуходоносору такая чехарда народов была и не нужна. Он управлял еще очень неустоявшимся государством и не хотел излишне раздражать своих новых вассалов. В первую же очередь вавилонский царь заботился о могуществе империи, о ее славе. Потому ему были нужны искусные ремесленники: для украшения Вавилона, для того, чтобы сделать свою столицу городом невероятным и несравненным. В этом намерении Навуходоносор, конечно же, подражал царям ассирийским. Именно их деяния имитировал вавилонянин и желал превзойти. И превзошел, и переплюнул, так как был талантливый человек и крупный государственный деятель. Только вот судьба его страны, его города вышла весьма незавидной и почти повторила судьбу Ниневии. Случайно ли? Вот какова ирония истории: Вавилон победил Ассирию только затем, чтобы стать «новой Ассирией», чтобы в сокращенном виде перелистать страницы ее исторической судьбы — вознестись на невозможную высоту и еще быстрее исчезнуть — навсегда. Не в этом ли причина незавидной судьбы вавилонского культурного наследства?

Иудейский правящий класс (и весь иудейский народ) произошедшее ничему не научило. И депортированные, и те, кого пощадил царственный вавилонянин, думали только о реванше и совершенно не хотели смиряться с новыми геополитическими реалиями. Вышедший из подполья Иеремия пытался, как и прежде, этому противостоять, но результатом был, как заметил один из его духовных наследников, «глас вопиющего в пустыне» [416] . Патриотически настроенные проповедники (которых канонический текст тоже называет пророками) были не менее неистовы, чем Иеремия. Выше уже упоминалось, что их воззвания тоже оставили след в Ветхом Завете, пусть и не столь значимый. По-видимому, данные речения включили в канон позднее то ли в качестве компромисса с соответствующей идейной группировкой, то ли в качестве вежливого кивка в сторону патриотического наследия. Важно отметить: эти люди не прекращали своей деятельности и среди переселенцев в имперские пределы — даже под угрозой самой страшной казни. Сохранилось упоминание о двух таких храбрых пропагандистах, которых «царь Вавилонский изжарил на огне» {101} . Так что не будем неуважительно относиться к политическим противникам Иеремии. Тем сложнее была его задача: ему противостояли не глупцы, не трусы, не обманутые люди, а идейно убежденные слепцы, не щадившие ни себя, ни окружавших, ибо что значит чья-нибудь жизнь против чистоты идеи?

Несмотря на безнадежность предстоящего предприятия, Иеремия всеми способами пытается достучаться до соплеменников. Уже несколько лет до этого он сделал еще одно выдающееся открытие, изобретя наглядную пропаганду: символически разбил кувшин о городские ворота, демонстрируя этим то, что так будет сокрушен «народ сей и город сей, как сокрушен горшечников сосуд» [417] . Ныне же он надевает себе на шею деревянное ярмо и призывает соплеменников подклонить «выю свою под ярмо царя Вавилонского» {102} . Легко представить реакцию иерусалимцев на такую демонстрацию, находившуюся на грани юродства и предательства. Вместе с тем очевидно, что яркая личность Иеремии привлекала к себе внимание, чудак из Анатофа был хорошо известен горожанам, хотя и малопопулярен. Противостоявшие ему люди были умны и понимали, что в данном случае прямые репрессии малопродуктивны. Пророк должен был быть посрамлен собственным оружием (еще раз заметим, что только пользующаяся широкой народной поддержкой власть может позволить себе подобный либерализм). Итак, в Храме навстречу юродствующему Иеремии выходит некто Анания (Ханания) и демонстративно срывает с его шеи ярмо, возглашая, что также будет сокрушено и ярмо царя Вавилонского {103} . Пророк удаляется публично униженный, в полном соответствии с замыслом противников. Кажется, ответная реплика приходит ему на ум гораздо позже, возможно, уже во время последнего мятежа: «Ты сокрушил ярмо деревянное — и сделаешь вместо него железное» {104} . По крайней мере, даже благосклонные к Иеремии поздние авторы не смогли закончить этот рассказ триумфом своего героя, удовлетворившись сообщением о том, что ложно пророчествовавший перед народом Анания «умер в том же году, в седьмом месяце» {105} .

Потерпев неудачу среди иерусалимцев, Иеремия обращает свой взор на переселенцев — не без оснований и не совсем бесплодно. Во-первых, именно те, кто ощутил на себе всю силу вавилонской мощи (и получил возможность узреть ее источник), могли понять бесперспективность дальнейшей борьбы за абсолютную независимость. Во-вторых, согласно имеющимся сведениям, воззвания юродивого проповедника вызвали отклик среди депортированных. Дошедший до нас текст послания Иеремии к изгнанникам, по-видимому, в значительной степени восходит к оригиналу [418] . Иеремия сообщал изгнанникам, что именно их он считает «избранной частью» народа иудейского: в явленном ему видении из двух корзин со смоквами, поставленных «пред храмом Господним», «подобно смоквам хорошим» Господь признает «хорошими переселенцев Иудейских… в землю Халдейскую», а худыми плодами станут правители иудейские «и прочие Иерусалимтяне, остающиеся в земле сей» {106} .

Отстоящие в тексте друг от друга главы 24-я (видение о смоквах) и 29-я (письмо в Вавилон) тематически тесно связаны: в обеих сравниваются месопотамские изгнанники и оставшиеся в Иерусалиме иудеи. Хронологически эти фрагменты также близки: хотя 24-я глава не датирована, но описанные в ней события могли иметь место только после первой депортации, письмо же в Иерусалим (29-я гл.) было отправлено в четвертый год правления Седекии. Ученые не исключают, что эпизод со смоквами имел место несколько раньше. Однако, если принять, что депортации подверглась именно та часть элиты, которая выступала за продолжение антивавилонской борьбы, то непонятно, как выступавший против нее Иеремия мог сразу провозгласить, что Господь взглянет на изгнанников «благосклонно, как на эти хорошие смоквы»{107}. Скорее всего, события, описанные в 24-й и 29-й главах, связаны хронологически и отражают неоднократно высказывавшееся (а приятно ли иерусалимцам было это слышать?) мнение пророка. То, что мы знаем о Иеремии, не дает возможности отбросить и следующее сообщение, краеугольное в истории создания легенды о Вавилоне.

Помимо упомянутой версии письма изгнанникам{108}, призывавшего последних обустраиваться на новом месте и не верить патриотично настроенным агитаторам, обещавшим скорое освобождение, пророк записывает «в одну книгу все бедствия, которые должны прийти на Вавилон» и отдает ее своему посланнику с указанием прочитать ее по прибытии (по-видимому, не публично, а с ритуальными целями), после чего привязать к ней камень и бросить «в средину Евфрата»{109}.

Проклятия Вавилону, включенные в окончательную редакцию Книги Иеремии, находятся непосредственно перед этим известием. Именно на этих проклятиях, содержащихся в 50-й и 51-й главах, проклятиях грозных и подробных, полностью основывается известная нам легенда о Вавилоне — легенда о божественном возмездии великому городу [419] . Более того, голосом пророка здесь возвещается о грядущем наказании согрешивших и о неминуемом падении идолов — эти понятия стали исключительно важными в поздней религиозной философии, и не только еврейской. Да и одной философией дело не ограничилось: образ неправедного и могучего властелина, истощившего терпение Божие и в конце концов получающего по заслугам, обладает, по известным причинам, большой общечеловеческой ценностью. Поэтому тем важнее его первая, самая древняя, а для многих — священная иллюстрация. «О ты, живущий при водах великих, изобилующий сокровищами! пришел конец твой, мера жадности твоей!» <…> «Посему вот, приходят дни, когда Я посещу идолов Вавилона, и вся земля его будет посрамлена» {110} . Именно к этим текстам станут обращаться проповедники будущего, часто шедшие по стопам Иеремии, именно ими будет укреплена первая из легенд о Вавилоне: о сокрушении Богом возгордившихся, о падении незаслуженного величия, каковы бы ни были его масштабы. «Хотя бы Вавилон возвысился до небес, от Меня придут к нему опустошители, говорит Господь» {111} .

Многие комментаторы указывают, что окончательная редакция этих текстов принадлежат более позднему времени, что Иеремия был совершенно не в том состоянии духа и мыслей, чтобы проклинать и предсказывать падение того государства, скорую гибель от руки которого он предрекал Иудее. И все-таки, и все-таки… Пусть текст проклятия поздний и не принадлежит целиком самому Иеремии, а кому-то из его ближайших сподвижников или духовных наследников [420] , но имела ли место сама ритуальная акция? Ведь такая, с позволения сказать, демонстрация, акт заклятия — полностью в стиле нашего проповедника! И разве не мог пророк предвидеть того, что и данная мировая империя не вечна, что когда-нибудь наступит ее срок и что в случае верного политического настроя и извлечения уроков из печального прошлого подобное событие приведет к освобождению иудеев? Не пытаются ли некоторые комментаторы сделать из Иеремии обычного политикана, когда говорят о том, что человек, выступавший за подчинение Вавилону, не мог одновременно призывать на его голову мщение Господа, что пророк, считавший Вавилон орудием божественного гнева, не мог счесть и его достойным наказания не меньшего, чем то, что постигло Иерусалим. Отрицать истинность этого события мы не готовы — в основном тексте вавилонской легенды слышится голос ее самого главного героя.