Чтение онлайн

Этот адрес — Оборище, 17, — на долгие годы стал для Бредова одним из главных в Софии. В 1924 году Николай Эмильевич встал во главе Национального союза русских «Долг Родине», который входил в структуру РОВС. Сведений о «Долге Родине» сохранилось очень немного, и это неудивительно — эта организация задумывалась как глубоко законспирированная, ее участники делились на «тройки» и знали лишь своего командира и двух других участников «тройки». Вербовкой в «Долг Родине» занимался К. А. Фосс. Одним из немногих мемуарных свидетельств о деятельности «Долга Родине» являются воспоминания Б. В. Прянишникова [450] : «Вербуемых заверяли в патриотических целях борьбы с коммунизмом в России. Неясно было, как эта борьба будет вестись из-за рубежа. Не было понятно, почему сплоченным в воинских организациях испытанным воинам следовало приступить к тайной политической деятельности. Не было и прямых распоряжений генерала Абрамова о желательности вступления в ряды организации „Долг Родине“. Лично я, как и мои друзья по Атаманскому военному училищу, отнеслись к организации „Долг Родине“ отрицательно. Вербовка в организацию не дала большого числа готовых к тайной деятельности под руководством доселе неизвестных деятелей. Тем не менее небольшое число капитанов и поручиков оказало доверие капитану Фоссу, вступив в тайное сообщество. Среди них — ближайший помощник Фосса, капитан Корниловского артиллерийского дивизиона Николай Дмитриевич Закржевский. <…> Возникновение организации „Долг Родине“ по времени совпало с началом конспиративной деятельности Кутепова. Но к зарождению этой организации Кутепов не имел никакого отношения» [451] .

В 1926–1927 годах «Долг Родине» был постепенно преобразован А. А. Зайцовым и К. А. Фоссом во «Внутреннюю линию» — тайную контрразведку РОВС, имевшую филиалы и агентуру в семнадцати странах. К ней Н. Э. Бредов, судя по всему, либо уже не имел отношения, либо его участие было глубоко законспирировано. Роль генерала как одного из создателей контрразведки РОВС еще ждет своего исследователя.

В 1933–1935 и 1943 годах Николай Эмильевич возглавлял еще одно подразделение 3-го отдела РОВС — Софийский отдел Общества русских офицеров Генерального штаба. Организация была небольшой, в нее входили генерал-лейтенанты Ф. Ф. Абрамов, Ф. С. Рерберг, А. И. Жнов, генерал-майоры А. В. Арцишевский, Ф. Э. Бредов, М. М. Зинкевич, В. П. Никольский, полковники П. А. Бородаевский, А. П. Петренко и П. К. Ясевич. Со многими из них Николай Эмильевич был знаком еще по Великой войне (например, с Ф. С. Рербергом они вместе состояли в Киевском центре Добрармии). Деятельность общества сводилась к организации докладов на военно-исторические и политические темы. Так, в 1935 году после маневров Киевского военного округа Общество русских офицеров провело подробный анализ этих маневров. Как пояснял сам Николай Эмильевич, «изучение устава Красной Армии, разбор Киевских маневров и другие аналогичные доклады для нас, военных людей, представляли чисто профессиональный интерес. Это не что иное, как стремление держать себя в курсе событий в Советской России» [452] . Сам он выступил в обществе с единственным докладом «Шестимесячная защита Шипки». Как вскоре оказалось, это знаменитое по событиям Русско-турецкой войны 1877–1878 годов село в центре Болгарии сыграло в судьбе генерала особую роль.

Осенью 1937 года в жизни 64-летнего к тому времени Николая Эмильевича произошли крупные перемены. Он получил предложение возглавить оставшийся после смерти генерал-майора Ф. П. Инютина [453] без руководства приют для инвалидов и хронических больных Российского общества Красного Креста в селе Шипка. Ему снова, как и в начале 1920 года, были вверены судьбы тех, кто уже не мог бороться сам, — беспомощных калек и тяжелобольных, заброшенных в Болгарию волею судеб. На пять лет Шипка стала для генерала домом. Как следует из архивных документов, в приют он прибыл 1 сентября 1937 года, причем при медицинском освидетельствовании сам был признан инвалидом [454] .

Приют Красного Креста в Шипке, основанный в декабре 1923 года, входил в тройку крупнейших русских инвалидных домов Европы, в нем постоянно жили 120–130 человек. В одном с ним здании размещался созданный в 1928 году Шипкинский инвалидный дом, рассчитанный на 100 человек и подчинявшийся Союзу русских инвалидов в Болгарии; отношения между двумя этими приютами, несмотря на аналогичность задач, были натянутыми, и генералу не раз приходилось улаживать возникавшие между администрациями недоразумения. Население приюта состояло из тяжелораненых на фронтах Первой мировой и Гражданской войн отставных генералов, офицеров, военных чиновников, солдат, казаков, членов их семей, немногочисленных гражданских беженцев. Им были отведены помещения в постройках, возведенных в начале XX века и примыкавших к красивейшему храму-памятнику Рождества Христова, посвященному памяти героев Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Сейчас все эти здания принадлежат монастырю Болгарской православной церкви «Рождество Христово», но, к сожалению, пустуют и медленно разрушаются.

Жизнь в Шипке резко отличалась от софийской. После шума столицы — величественная тишина Балканских гор, вместо 400-тысячного города — двухтысячное село, каждый десятый житель которого был русским инвалидом. Русские и болгары жили между собой дружно, в Шипке еще в 1920-х начали возникать смешанные семьи. Среди инвалидов было немало участников Бредовского похода, встречались и те, кто помнил освобождение Киева. Иногда к Николаю Эмильевичу приезжали погостить дети; кроме того, в приюте постоянно жила племянница его жены, Наталья Михайловна Папа-Федорова.

На должности заведующего приютом Николай Эмильевич встретил известие о начале Второй мировой войны, весть о нападении Германии на Советский Союз. Среди эмигрантов (в 1940 году в Болгарии насчитывалось 18 397 русских) отношение к этому событию было различным. Многие надеялись, что Германия и ее союзники разгромят Красную армию и свергнут советскую власть, после чего можно будет вернуться домой. Другие с самого начала не испытывали никакого сочувствия к гитлеровской авантюре, предрекали ей крах и желали победы пусть Советской, но все же России. Третьи восприняли новую войну как продолжение Гражданской и были готовы сражаться с большевизмом на любом фронте, не только русском. Такие записывались в Русский охранный корпус (далее — РОК), формировавшийся с сентября 1941 года в Югославии и действовавший там главным образом против партизан-коммунистов Иосипа Броз Тито, иногда против четников Драголюба Михайловича, а на заключительном этапе войны также против Красной армии, армий Румынии и Болгарии. До ноября 1942 года корпус представлял собой фактически автономное соединение, где сохранялись звания и чины, которые их обладатели имели в русской армии, а в качестве обмундирования использовалась югославская форма. В РОК записывались русские эмигранты из разных европейских стран — от Франции до Латвии. Из Болгарии в корпус в марте 1942-го — январе 1943 года вступило около двух тысяч человек, около трети пригодных к военной службе эмигрантов-мужчин (из них были целиком сформированы 3-й и 4-й полки РОК). Начальником штаба, а со временем и командиром РОК стал старый знакомый и бывший подчиненный Николая Эмильевича, в 1921 году сравнявшийся с ним в чине, генерал-лейтенант Б. А. Штейфон, произведенный также в генерал-лейтенанты вермахта. А младший брат Н. Э. Бредова, генерал-майор Федор Эмильевич, отправился в корпус одним из первых и занял в РОК должность командира 5-й юнкерской роты 2-го батальона 3-го полка (там же служил его сын Ростислав). В РОК оказалось много и других давних знакомых Бредова и по Софии, и по Гражданской войне, и сложно допустить, что Штейфон, младший брат, племянник и другие близкие люди никак не пытались привлечь Николая Эмильевича к делу создания корпуса. Однако никаких документальных свидетельств того, что генерал согласился на это, нет, он по-прежнему выполнял обязанности заведующего Шипкинским приютом.

В начале 1940-х годов Болгария оказалась в странном положении — она была официальной союзницей нацистской Германии, но войну СССР так и не объявила, так как, по убеждению царя Бориса III, сражаться против русских его армия просто не стала бы. Тем не менее под давлением Берлина контроль за русскими эмигрантами усилился, а поддержка, им оказываемая, сократилась. В 1941 году приют для инвалидов и хронических больных был переименован в Государственный приют для инвалидов и больных иностранцев и передан из ведения Российского Красного Креста под управление Министерства иностранных дел и исповеданий Болгарии. В 1942 году Н. Э. Бредов оставил должность заведующего приютом и переехал к дочери Ольге и ее мужу Андрею Янишевскому в Софию — в Лозенец, на бульвар Князя Симеона Тырновского, 8, где находился агрономический факультет Софийского университета; в здании факультета действовал Геологический институт, который предоставил Янишевским квартиру (современный адрес — угол бульвара Драгана Цанкова и улицы Добри Войникова, в здании находится биологический факультет Софийского университета Святого Климента Охридского).

Вторая мировая между тем продолжалась; для Болгарии, которая с 13 декабря 1941 года находилась в состоянии войны с Великобританией и США, она выразилась прежде всего в чудовищных воздушных бомбардировках, которые обрушились на страну в ноябре 1943 года. Особенно жестоко американские «Митчеллы», «Либерейторы» и «Летающие крепости», английские «Москито» и «Галифаксы» бомбили Софию, несмотря на то, что никаких военных объектов в столице не было. Самый сильный налет София пережила 10 января 1944 года, днем город атаковали 220 американских, а ночью — 80 английских самолетов; 947 человек погибли, 710 были ранены, было разрушено 3731 здание. После этого из Софии началась массовая эвакуация, за пять дней, спасаясь от бомбежек, город покинули около 300 тысяч жителей. Был среди них и Николай Эмильевич Бредов, чья квартира тоже сгорела от попадания бомбы. Он перебрался из столицы в центр страны, в небольшой городок Твердицу, где директором местной шахты работал его зять Андрей Давыдович Макаренко. Впрочем, эхо войны звучало и там — 24 июня 1944-го американцы бомбили расположенный в 45 километрах от Твердицы город Казанлык.

Фронт уже приближался к Болгарии, и русские эмигранты ожидали неизбежного прихода Красной армии со смешанными чувствами. В отличие от 1941 года большинство вполне искренне желали победы своему народу над фашизмом, многие помогали болгарским партизанам; те же, кто хорошо помнил Гражданскую войну, опасались того, что в Болгарии теперь тоже будет установлена советская власть и начнутся репрессии против тех, кто когда-то воевал в рядах белых армий.

Так и произошло. Война, которую СССР объявил Болгарии 5 сентября 1944 года, оказалась формальной, вооруженного сопротивления болгарская армия не оказала, народ радостно приветствовал красноармейцев. 9 сентября в результате государственного переворота к власти пришло коммунистическое правительство, и Болгария объявила войну Германии. По стране покатилась волна спешных преобразований по советскому образцу, армия получила название народной, полицию заменила милиция. Более двадцати русских эмигрантских организаций были приравнены к фашистским и закрыты, а их имущество конфисковано. А сотрудники опергрупп Управления военной контрразведки СМЕРШ 3-го Украинского фронта сразу же приступили к поискам лиц, которые сотрудничали с гитлеровцами и их пособниками. Сотрудничество это трактовалось крайне широко, задерживали и тех, кто действительно был связан с нацистами (например, вербовщиков в ряды РОК), и просто членов эмигрантских организаций, которые все были объявлены «белогвардейскими». К 20 ноября в стране были задержаны 88 участников таких организаций. Эмигрант князь А. Л. Ратиев так вспоминал обстановку тех дней: «Случайные встречи с [советскими] офицерами, приятельские, дружественные разговоры, часто заканчивавшиеся неопределенными предупреждениями: опасайтесь тех, кто придет после нас, представителей специальных служб и учреждений. <…> И вот начинают заходить к нам и лица другого облика. Внешне все они стараются быть вполне корректными, но в их разговорах чувствуется нарочитая твердость и сдержанность. Расспрашивают они неизменно и о причинах нашего выезда из России, выражают по этому поводу свои сдержанные сожаления и начинают расспрашивать о ряде других лиц и об их адресах. Ясно, что их интересуют в первую очередь те лица, которые, как известно, поступили в немецкий корпус… <…> или те, кто непосредственно сотрудничал и работал с немцами. <…> Это подтверждают и начавшиеся аресты. Способствуют этому и некоторые из эмигрантов, которые, как видно, своим угодничеством стараются загладить или кое-какие свои собственные прегрешения, или же заполучить для себя какие-нибудь блага за счет непрошеного угодничества» [455] .

Во всех открытых источниках утверждается, что Н. Э. Бредов был арестован СМЕРШ в 1944 или 1945 году, затем вывезен в СССР и погиб в заключении. Украинский электронный ресурс «Енциклопедія сучасноі України» даже взял на себя смелость указать, что погиб генерал в Мордовии. Однако никаких документальных подтверждений этому в информационных массивах ФСБ и МВД Российской Федерации обнаружить не удалось. Лишь недавно в архиве Управления ФСБ по Омской области были найдены документы, позволяющие пролить свет на участь генерала после вступления Красной армии в Болгарию. Согласно им, очередь Николая Эмильевича подошла 25 октября 1944 года. Возможно, за ним специально пришли в день, когда «по старому стилю» произошел Октябрьский переворот. Генерал был арестован в доме своего зятя, в Твердице. Судя по спецсообщению начальника Управления контрразведки СМЕРШ 3-го Украинского фронта генерал-лейтенанта П. И. Ивашутина Военному совету фронта, Н. Э. Бредов был сочтен одним из руководителей РОВС, принимавших участие в формировании Русского охранного корпуса, хотя никаких фактических доказательств этому приведено не было; возможно, генерала просто спутали с его братом [456] .

Протокол единственного допроса Н. Э. Бредова датирован 18 ноября того же года [457] . Следователя интересовали и его военная карьера времен Гражданской войны (генерал подробно изложил ход событий 1919–1920 годов), и участие в РОВС, в частности, в Обществе русских офицеров Генерального штаба. На вопрос, слушались ли в обществе доклады на политические темы, Бредов ответил утвердительно и привел в пример доклад М. М. Зинкевича «о государственном устройстве Советского Союза». Когда следователь уточнил, освещал ли Зинкевич тему с антисоветских позиций, Николай Эмильевич ответил: «Да, это безусловно так. Иначе и быть не могло, потому что и сам Зинкевич, и все общество к советской действительности относились отрицательно» [458] .