Чтение онлайн

Окончательное же решение оставить пост Деникин принял под влиянием разговора, произошедшего у него с Кутеповым в Феодосии в ночь на 1 апреля. Подробности этого разговора неизвестны, но зять Л. Г. Корнилова полковник А. Г. Шапрон-дю-Лорре [518] оставил подробное описание своего общения с Кутеповым, состоявшегося сразу после его разговора с Деникиным. Судя по этому описанию, Кутепов нервно потребовал аудиенции у Деникина, ссылаясь на то, что «в армии идет брожение, недовольство» [519] . Выйдя после длительной беседы с Деникиным, Кутепов сказал: «Черт знает что, генерал Деникин отказывается быть Главнокомандующим и уезжает» [520] . Шапрон-дю-Лорре изумленно заметил, что «такового настроения в армии нет», на что Кутепов резко ответил, что «части Добровольческой армии не хотят Деникина», и сослался на мнение корниловцев. Шапрон-дю-Лорре начал убеждать Кутепова в том, что корниловцы — это еще не вся армия, и в итоге генерал, неожиданно сменив тон, заявил: «Да, уход Деникина — это конец армии, его нужно убедить, чтобы он остался, это нужно сделать во что бы то ни стало» [521] . Однако побывавший после Кутепова у Деникина А. М. Драгомиров убедился в том, что Деникин уже принял решение уйти и не отступится от него: «Главнокомандующий стоит на непримиримой точке и никакими доводами и увещеваниями его сбить не удастся» [522] .

Какими именно соображениями руководствовался Александр Павлович, убеждая Деникина уйти со своего поста, — не вполне ясно. Возможно, он считал, что после Новороссийска главком утратил даже остатки авторитета и дальнейшее его нахождение на посту главы ВСЮР принесет Белому делу только вред. Но куда более вероятно — надеялся на то, что в случае перемен ему предстоит повышение. Поручик М. А. Критский в своих воспоминаниях приводит диалог Кутепова с неким офицером (то есть самим Критским), состоявшийся в Севастополе накануне Военного совета 3–4 апреля 1920 года. Приведем этот любопытный диалог полностью.

— Вы слышали, что Деникин решил уйти? — обратился Кутепов к Критскому.

— Так точно, Ваше Превосходительство, но я не знаю, насколько эти слухи верны.

— Генерал Деникин решил уйти бесповоротно. На пост главнокомандующего выдвигают генерала Врангеля, а некоторые командиры добровольческих частей говорили мне, что если не удастся убедить Деникина изменить свое решение, то на этом посту предпочли бы видеть меня. Что вы на это скажете?

— Ваш вопрос так неожидан… Сейчас мне в голову приходят такие мысли… У барона Врангеля иностранная фамилия, к тому же с титулом, чуждым для русского уха. Большевики, конечно, используют это в своей пропаганде. Генерал Врангель энергичен, талантливый военачальник, но, говорят, настолько честолюбив, что это мешает ему быть всегда беспристрастным. Думаю еще, если главнокомандующим будет генерал Врангель, то армии как Добровольческой наступит конец. Откровенно говоря, я бы лично предпочел видеть вас на этом посту и, поверьте, не потому, что вы мой начальник…

— Быть может, вы во многом и правы, — ответил, помолчав, Кутепов, — но я считаю, что Врангель талантливее меня и он лучше, чем я, справится с нашим тяжелым положением… Я буду настаивать на кандидатуре генерала Врангеля и скажу об этом начальникам своих частей [523] .

Насколько пересказ М. А. Критского соответствует реальности — неясно. Возможно, этот фрагмент мемуарист сочинил уже задним числом, когда роль П. Н. Врангеля в истории Белого движения была очевидна. В начале же апреля 1920 года он находился в вынужденной эмиграции в Константинополе, покинув армию после острого конфликта с Деникиным, и тогда Кутепов вполне мог всерьез размышлять о том, чтобы возглавить Вооруженные силы Юга России самому, а не признавать списанного со счетов отставника Врангеля «более талантливым», чем он сам.

В день начала Военного совета Кутепов провел два предварительных совещания — со старшими командирами Офицерской стрелковой генерала Дроздовского дивизии и 1-го армейского корпуса. На обоих совещаниях участников привел в недоумение «грустный, как бы подавленный» [524] вид обычно энергичного генерала. Несмотря на то что подчиненные в голос заявляли о том, что никого, кроме Деникина, на посту главкома не видят, Кутепов неоднократно повторял, что решение Антона Ивановича уйти бесповоротно и переубедить его не удастся. На самом же Военном совете он сначала вообще отказался участвовать в происходящем («Это выборы. Добровольческий корпус не может выбирать» [525] ), а затем поддержал Деникина. Лишь после известия о категорическом решении главкома оставить пост участники Военного совета остановились на кандидатуре Врангеля. Причем, по утверждению Н. Н. Шиллинга, «ни возражений, ни согласия, а тем более энтузиазма большая часть участников не выразила, все были утомлены и чувствовали, что без генерала Деникина будет много хуже; решительно и определенно поддержали кандидатуру генерала Врангеля генерал Драгомиров и чины флота» [526] . П. С. Махров: «Только несколько нерешительных голосов в зале повторили имя Врангеля, и наступило гробовое молчание. Ощутилась какая-то неловкость. Ясно было, что кандидатура Врангеля не вызывает одобрения. Тем не менее Драгомиров поторопился закрыть заседание» [527] . А. П. Богаевский [528] также вспоминал о том, что Врангель был избран на Военном совете прежде всего потому, что кого-то все-таки нужно было избрать.

После того как А. М. Драгомиров зачитал членам совета последний приказ А. И. Деникина о назначении его преемником Врангеля, генералы «без воодушевления и единогласия» приветствовали нового главкома общим «ура!». Кутепов же отозвался о происходящем так: «Лично у меня после ухода генерала Деникина было очень тяжелое настроение» [529] .

Подавленное состояние Кутепова можно объяснить сложной внутренней борьбой, которую генералу пришлось выдержать в эти дни. Вероятно, он надеялся на то, что Деникин, впечатлившись нарисованной им картиной «брожения и недовольства» в армии, передаст ему командование, что называется, из рук в руки, примерно так же, как в апреле 1918 года после гибели Л. Г. Корнилова М. В. Алексеев передал командование над армией самому Деникину. Сам факт созыва Военного совета, а затем и безоговорочная поддержка Деникина, которую выказала верхушка «цветных» соединений, оказались для Кутепова неприятными сюрпризами, спутавшими все его карты. Кроме того, Александр Павлович прекрасно осознавал, что в сложившейся ситуации руководство Белым движением — это не лавры, а тяжкий крест, колоссальная ответственность и в первую очередь задача политическая, а не военная, к чему он попросту не был готов, но расставаться с шансом ему, человеку славолюбивому (по слову А. В. Суворова, полагавшего славолюбие добродетелью для офицера), было нелегко.

Сам Кутепов чувствовал небезупречность своего поведения, потому что уже в эмиграции, задним числом постарался приписать «переворотные» настроения генералам В. Л. Покровскому и Я. А. Слащову. Якобы между ним и Покровским в Новороссийске и Слащовым в Джанкое состоялись разговоры, в ходе которых Покровский и Слащов предлагали Кутепову участвовать в смещении главнокомандующего, но встретили решительный отказ. Между тем сам Слащов в своих мемуарах не только не упоминает о факте такого разговора, но и прямо подчеркивает стремление Кутепова занять место Деникина; Покровский же погиб в 1922 году в Болгарии [530] и не мог подтвердить или опровергнуть утверждения Кутепова.

Так или иначе, Александру Павловичу отныне предстояло служить под началом Врангеля, с которым они были знакомы с 15 мая 1919 года. Не будучи посвящен в колебания Кутепова накануне смены главкомов, весной 1920-го Врангель считал его «просто» выдающимся генералом-строевиком, не имеющим вкуса к политике и лишенным каких-либо претензий на избранничество. Вероятно, именно поэтому Кутепов, в отличие от многих «деникинцев», и при Врангеле сохранил исключительно высокое положение в армии.

Сказать, что Врангелю досталось тяжелое наследство — значит не сказать ничего. 2 апреля британский верховный комиссар в Константинополе поставил его в известность о том, что в случае продолжения «явно бесполезной борьбы» с большевиками Великобритания откажется от всякой поддержки Белого движения. Друзья указывали Врангелю на то, что предприятие, за которое он берется, не имеет ни малейших шансов на успех [531] . А. А. Лампе [532] , последний, с которым Врангель говорил перед тем, как отплыть из Константинополя в Крым, вспоминал, что тот «шел не на праздник власти, как это думали многие, он ясно сознавал трудность и почти безнадежность задачи, которую судьба возлагала на его плечи, он понимал, что идет на тяжелый труд, на подвиг, и, тем не менее, он опять подчинился долгу и… <…> принял на себя тот крест, который и привел его к преждевременной могиле» [533] .

«Трудность и почти безнадежность задачи» Врангель действительно осознавал четко. «По человеческим соображениям почти нет никаких надежд на дальнейший успех Добровольческого движения, — сказал он на встрече с архиереями в Севастополе 3 апреля 1920 года. — Армия разбита. Дух пал. Оружия почти нет. Конница погибла. Финансов никаких. Территория ничтожна. Союзники не надежны. Большевики неизмеримо сильнее нас и человеческими резервами, и вооруженным снаряжением» [534] . И однако он решил использовать предоставленный ему шанс, делая ставку прежде всего на тяжелую затяжную войну Советской России с Польшей. Можно было попробовать выстроить на юге единый антисоветский фронт, соединившись с поляками, украинцами, казаками Дона и Кубани. Если обозначатся успехи, полагал Врангель, Великобритания пересмотрит свое решение об отказе поддержки Белого дела, а Франция усилит эту поддержку. В конце концов, Белое движение в начале 1918 года находилось в неизмеримо более трудном положении и сумело выстоять.

Настроения тех, кто пошел за Врангелем, очень точно описал в мемуарах митрополит Вениамин (Федченков) [535] , в 1920 году епископ Армии и Флота: «К этому времени Белая армия потерпела полное крушение, и остатки ее в несколько десятков тысяч человек кое-как перебрались на Крымский полуостров. Невольно приходит на ум известная сказка о старике Мазае, который спасал на лодке зайчиков с затопленного весенним половодьем островка. От огромнейших пространств, занятых белыми, остался теперь только маленький квадрат Крыма по двести верст в длину и ширину. Недаром у нас ходил анекдот, будто Троцкий пренебрежительно так отозвался о нем: „И что такое Крым?! Это — маленький брелок от цепочки часов на моем животе! Не больше!“

Но не так думали мы, белые, то есть многие из нас. Казалось бессмыслицей продолжать проигранную борьбу, а ее решили опять возобновить. И мало того, еще надеялись на победу. Мечтали, и среди таких наивных был и я, о Кремле, о златоглавой Москве, о пасхальном трезвоне колоколов Первопрестольной. Смешно сейчас и детски наивно. Но так было. На что же надеялись?

Оглядываясь теперь, двадцать три года спустя, назад, я должен сказать — непонятно! Это было не только неразумно, а почти безумно. Но люди тогда не рассуждали, а жили порывами сердца. Сердце же требовало борьбы за Русь, буквально „до последней пяди земли“. И еще надеялись на какое-то чудо: а вдруг да все повернется в нашу сторону?! Иные же жили в блаженном неведении — у нас еще нет большевиков, а где-то там они далеко. Ну, поживем — увидим. Небось?.. Были и благоразумные. Но история их еще не слушала: не изжит был до конца пафос борьбы. Да и уж очень не хотелось уходить с родной земли. И куда уходить? Сзади — Черное море, за ним — чужая Турция, чужая незнакомая Европа. Итак, попробуем еще раз! А может быть, что и выйдет? Ведь начиналось же „белое движение“ с 50 человек, без всякой земли, без денег, без оружия, а расползлось потом почти на всю русскую землю. Да уж очень не хотелось уступать Родину „космополитам-интернационалистам“, „евреям“ (так было принято думать и говорить про всех комиссаров), социалистам, безбожникам, богоборцам, цареубийцам, чекистам, черни. Ну, пусть и погибнем, а все же — за родную землю, за „единую, великую, неделимую Россию“. За нее и смерть красна! Вспомнилось и крылатое слово героя Лавра Корнилова, когда ему задали вопрос: