Чтение онлайн

Сержант Шаффер, делая проверочный обход, тихо подкрался ко мне и поймал на месте преступления. Сейчас уже полночь, моя смена закончилась, но утром он доложит обо мне начальству, и меня ждет веселая жизнь. Даже не хочется думать об этом. Сон как рукой сняло. Замечательное завершение отпуска!

Прошло двенадцать дней — двенадцать долгих дней на «губе». Как они начались, я помню смутно. Утром после ночи в карауле я покинул караульное помещение последним. Я скатал постельные принадлежности, чувствуя, что возмездие приближается. Начальника караула нигде не было видно, но вряд ли это означало, что меня простили. И действительно, не означало. Снаружи меня ждал Берггруэн. Он перегородил мне дорогу, расставив ноги и возвышаясь как скала. Берггруэн окликнул меня, я отдал ему честь и встал, как положено, по стойке «смирно». С ним были два легионера со «стенами».

Под градом ударов по лицу и животу я уже через две секунды оказался на земле, но крик «Debout!» [57] заставил меня подняться и опять принять положенную стойку. Кулаки Берггруэна заработали снова. Так повторилось три раза, после чего меня можно было выбрасывать на помойку.

Берггруэн носит на пальцах кольца, которые рассекли мою щеку почти до кости.

Затем последовал визит о куаффёр(к парикмахеру), буль а зеро,переодевание в арестантскую форму (хэбэ без пуговиц, подвязанное веревкой, и ботинки без шнурков) и пелотв течение двух часов. Металлический шлем без подкладки на бритую голову, на спине рюкзак с проволочными лямками, набитый камнями, и в таком виде бегаешь по кругу, как цирковая лошадь, а сержант стоит в центре круга и свистит в свисток: один свисток — кувырок вперед, два свистка — марш канар(бег на полусогнутых), три свистка — ползком. И так два часа подряд. Какой праздник для всех внутренних органов! Желчь так просто рекой разливалась. Не помню, чтобы я когда-нибудь ненавидел кого-нибудь так, как ненавидел в этот момент сержанта со свистком, ублюдка Берггруэна и всех сержантов, вместе взятых, но я держался из последних сил. Я представлял себе, что защищаю честь всех британцев: мы выдержим всё, что только ни придумают в этом паршивом легионе! Я с остервенением кувыркался и наслаждался, чувствуя, как камни прыгают у меня на спине, я был бы рад заниматься этим еще часов шесть.

Когда прошло полтора часа, сержант неожиданно крикнул по-английски: «Keep smiling, Jonny». [58] Думаю, он искренне хотел меня подбодрить. Ему не нравилось то, чем ему приходилось заниматься в данный момент, и я невольно был благодарен ему за это. Он старался давать свистки как можно реже, так что я по большей части просто трусил рысцой; учащались свистки лишь тогда, когда к нам подходил Берггруэн, чтобы полюбоваться зрелищем.

После этого развлечения я должен был стоять лицом к стене казармы и ждать офицера, который объявит мне, какому наказанию я подвергнусь. Я простоял два часа по стойке «смирно» под палящим солнцем, поджаривавшим мой голый череп, а охранник с автоматом следил за тем, чтобы я не нарушал стойки. При этом от моего носа к стене была протянута бумажная лента, которая не должна была упасть. Но она и не падала, так как пот приклеил ее к носу. По истечении двух часов я промаршировал на корточках перед капитаном, обвинившим меня в том, что я нарушил правила поведения на посту, из-за чего был не способен нести караульную службу надлежащим образом, а потому… и так далее. Очень серьезное нарушение в любом армейском подразделении, и уж тем более в легионе. Мне нечего было возразить, и я получил пятнадцать суток ареста.

Кроме меня, на гауптвахте было еще около пятнадцати арестантов. Утром нас всех собирали и под конвоем везли на грузовике в карьер, где мы целый день махали кувалдами, разбивая глыбы мрамора на куски, и грузили их на машины. Работа была нелегкая, особенно под беспощадным июньским солнцем. Когда мы вечером возвращались в лагерь, каждого из нас ожидал пелотв течение часа — для разминки.

Так повторялось изо дня в день, и даже не без пользы: мои ладони огрубели, а мышцы спины значительно окрепли. В конце дня мы участвовали в построении и торжественном марше по поводу спуска флага, а затем нас вели на «губу» — ниссеновский барак, обнесенный колючей проволокой, с бетонным полом и одним одеялом на каждого в качестве постели. Тем не менее я неизменно спал как убитый.

Существует ряд правил, которые арестованный должен запомнить как можно скорее, чтобы не навлечь на себя гнев Берггруэна, готовый в любой момент обрушиться на виновного ударами тяжелого молота. Правила эти следующие:

— арестанты всегда и всюду должны ходить по двое;

— арестанты должны снимать головной убор и вытягиваться по стойке «смирно», когда кто-либо из сержантов проходит мимо;

— арестантам запрещается стоять неподвижно, за исключением тех моментов, когда они облегчаются;

— арестантам запрещается разговаривать, за исключением тех случаев, когда к ним обращается кто-либо из охранников или сержантов;

— арестантам запрещается курить.

За все время отсидки я не переставал думать о Николь. Море и свобода были рукой подать, и это еще больше обостряло мучения узника. Я представлял себе, как она была бы огорчена, увидев меня здесь, и это, в свою очередь, глубоко огорчало меня. Пожалуй, это и называется жалостью к самому себе. Да, наверное, я отчаянно жалел себя. Но физически мы все окрепли, загорели, как негры, и чувствовали себя так хорошо, как только может чувствовать себя здоровый мужчина. Мы были уверены, что можем вынести любое наказание, какое только взбредет им в голову. У нас была хорошая компания. Мы делились друг с другом пивом и сигаретами, когда нашим друзьям удавалось тайком подкинуть их нам.

Со всеми арестованными обращаются одинаково, независимо от того, в чем они провинились. Единственная разница — срок заключения. А провинности были разнообразные: дезертирство, кража, неподчинение приказу и прочее. Среди нас был капрал, которого посадили за то, что он швырнул гранату в бар, где его обсчитали, — отличный парень, кстати.

Те, кому приходилось отбывать срок на гражданке, говорят, что гауптвахта в легионе в десять раз хуже, чем любая тюрьма где бы то ни было, но мне задним числом кажется, что в ней было и кое-что хорошее. Меня выпустили через двенадцать суток.

С первым транспортом я добрался до нашего полка, который расположился лагерем в пятидесяти милях к западу от Филипвиля, на холмах, окружающих маленький приморский городок Колло. Наши парни встретили меня радушно, все были рады видеть меня. Наверное, отсидка на «губе» окончательно сделала меня «своим» в их глазах.

У нас новый командир роты, капитан Жэ, и новый командир взвода, второй лейтенант Бенуа. Бенуа совсем еще молодой человек — наверное, прямо из Сен-Сира. Это, конечно, хорошая рекомендация, но он слишком уж непоседлив и явно в восхищении от самого себя. Поживем — увидим, что он за птица.

Провели в горах целый месяц и сегодня вернулись в Филипвиль. Долго ехали на грузовиках мимо арабских деревушек с их убогими хижинами, построенными из соломы и прутьев, которые скреплены грязью и навозом. Сточные канавы протекают прямо посреди деревни, в них играют детишки в лохмотьях. Они покрыты струпьями и болячками, вокруг которых вьются мухи; даже лица их изуродованы. У одной маленькой девочки мухи облепили весь рот. Она, казалось, даже не замечала их — должно быть, устала отгонять. Девочка стояла в изодранном платьице, покрытом высохшей грязью; волосы были спутаны, в них въелась пыль. Она глядела большими невинными карими глазами на наши грузовики, в которых мы пожирали консервы, запивая их пивом. Я хотел дать ей сыру, но мне понадобилось несколько минут, чтобы уговорить ее подойти. Наконец она протянула ручонку, схватила сыр и убежала, чтобы показать подношение осчастливленным родителям. Ей, должно быть, года четыре. Сейчас-то хорошо, солнце греет, а вот что будет зимой — страшно подумать.

У взрослых задумчиво-философский вид. Мужчины сидят возле хижин, жуют шики беседуют. Женщины работают, таскают связки хвороста на согнутых спинах. Лица их абсолютно ничего не выражают: ни радости, ни печали, — они изборождены миллионами морщин, которые представляют собой канавки, проделанные слезами в течение многих лет — сухими слезами, ибо в этих рано постаревших лицах нет ни капли влаги. Они похожи на старые финики, упавшие в песок и медленно высыхающие на ветру.

В загонах трупами валяются овцы; полуживые коровы и ослы стоят, бессмысленно уставившись в пространство; ноги у них связаны, не давая им возможности убежать. Время от времени они тыкаются носом в сухую пыльную землю, но в земле уже много лет нет ни травинки. Животные служат транспортным средством, а когда их изнуренные тела не смогут больше таскать собственный скелет, они станут пищей.

Существование этих людей разительно отличается от жизни французских колонистов в их прекрасных особняках, окруженных апельсиновыми садами и виноградниками. Здесь же жизнь затухает, люди, кое-как перебиваясь изо дня в день в этой обезвоженной убогости, теряют человеческий облик. Французы говорят, что самостоятельно арабы не выживут, и даже приводят в доказательство своих слов цитаты из Библии, но, по правде говоря, разве есть у них шанс получить кусок французского пирога? Жаркий сухой сироккопродувает деревню насквозь, обжигает ноздри, режет глаза, закручивает пыль тысячами маленьких вихрей. Он проникает во все мельчайшие складки тела и царапинки; жизнь этих бедняг протекает в коричневом безжизненном мире. Но станет ли она лучше, когда уйдут французы, — это вопрос.