Чтение онлайн

Это относится даже к случаям остенсивных определений. Например, когда мы указываем на нечто и говорим «это — часы», мы не только указываем, что это нечто, служащее для измерения времени (семантическое поле). Мы одновременно классифицируем это «нечто» как вещь. Ибо форма существительного есть лингвистический способ обозначения любых вещей. А когда мы объясняем плачущему ребенку то, что произошло, показывая на кошку и говоря «царапается», мы вместе с названием даем и классификацию того, что случилось как действия. (Это есть лингвистическое значение глагольной формы.)

Любое слово и любой «отмеченный кортеж» (т.е. допускаемое языком сочетание слов) обязательно несут, кроме парадигматических, также лингвистические значения. Они не только обозначают определенные объекты и их связи, но и обязательно указывают, к каким семантическим классам относятся эти объекты и к каким категориям относятся их отношения.

Упрощая, можно сказать, что язык «знает» только определенный стандартный конечный набор отношений, какие могут существовать в мире между любыми объектами. Это, например, включение элемента в класс, или одного класса в другой, более широкий. Это — принадлежность чего-то к чему-то (например, части — целому, свойства — вещи и т.д.). Это — осуществление действия и претерпевание воздействия (действие и страдание) и т.д. Кроме того, язык имеет стандартный набор классов объектов, которые могут определяться такими отношениями. Это — предметы (то, что действует и над чем действуют). Это — сами действия. Это — то что принадлежит предметам (свойства) или действиям (модусы) и т.д. Принадлежность к этим типам объектов (семантическим классам) и этим типам отношений (категориям) обозначается самой формой слов и их сочетанием в высказывании.

И что бы язык ни обозначал, он обязательно относит означаемое к каким-то из этих стандартных классов и включает в какие-то из этих стандартных отношений. Таков его способ отражения действительности.

И иначе язык не может, потому что так он устроен.

Его система — это не случайные произвольные комбинации звуков, а «звуковая» модель определенных наиболее общих отношений и категорий реальности. Формы языка суть грандиозная попытка человечества отобразить общую структуру реальности в структуре некоторой системы звукосочетаний.

Все это звучит очень громко. Но выражает совсем простой факт: чтобы отображать действительность, язык должен быть устроен в соответствии с общей структурой этой действительности. Он должен быть в каком-то смысле подобен ей. Иначе в нем нельзя будет строить высказывания, отвечающее действительности.

Средства, которыми это достигается, могут быть, как мы уже говорили, самыми различными. Так, в семитских языках (арабском, геврит, эфиопском, аккадском и др.) семантические классы, на которые разбивается реальность, выражаются последовательностью гласных в слове. Например, последовательность ia означает «орудие действия». Значит, взглянув на слова migzal, mirgab, mi’bar, мы можем сразу сказать, что они означают какие-то различные орудия действия. (Как, например, слово «бокренок» означает, по-видимому, детеныша какого-то животного.)

А почему различные орудия? Потому что согласные звуки в этих словах различны. Интересно, что последовательность согласных означает обычно семантическое поле, к которому относится значение слова. Например, кортеж согласных myzl соответствует тому, что относится к прядению (как в русском языке корень «пря-»).

Теперь нетрудно догадаться, что означает слово miyzal. Это — «орудие, с помощью которого осуществляется прядение», т.е. веретено.

А вот последовательность гласных аи означает уже «объект действия». Значит, mayzul должно означать пряжу.

Приведем таблицу, из которой отчетливо виден этот изоморфизм формы некоторых арабских слов с их лингвистическими и парадигматическими значениями.

Нетрудно заметить, что в русском языке аналогичные отношения формально выражаются иным способом: семантическое поле — через корень, а семантические классы главным образом через добавляемые перед, после или внутрь слова-звуки (предлоги, префиксы, суффиксы, окончания). Например, семантическое поле «нечто, связанное с перевозкой» выражается корнем «-воз-». Субъект действия — «возчик», «извозчик», ору-

дне действия — «возок», «повозка», объект действия — «возимое», «перевозимое» и т.д.

Ч. Гласные \ (класс)Согласные (поле) х.

Орудиедействия/а

Объектдействияаи

Место действия аа

Субъект (носитель) действия ai

myzl(Прядение)

miyzal(Веретено)

mayzul(Пряжа)

mrgb(Астрономия)

mirgab(Телескоп)

margab(Обсерватория)

margib(Астроном)

т'Ьг(Перевоз)

mi’bar(Паром)

ma'bar(Переправа)

m’bd(Культ)

та* bud. (Кумир)

ma’bad(Святилище)

ma’bld(Жрец)

mhzn(Хранение)

mahzan(Склад)

mahzin(Продавец)

m’ml(Производство)

ma’mal(Завод)

ma’mil(Рабочий)

Таким образом, сами формы языка имеют лингвистическое значение. Языковое обозначение, словесное отображение действительности автоматически представляет одновременно укладывание действительности в определенные семантические классы, разнесение объектов в определенные семантические поля, т.е. отнесение их к тем или иным из «стандартных» отношений реальности, отраженным в строе языка.

Отсюда видно, что язык не только обозначает объекты, воспринимаемые, представляемые или мыслимые. Он организует наше восприятие, наши представления и наше понимание мира. Причем, делает это автоматически. Говоря нечто о мире — все равно каком — внешнем или внутреннем, реальном или воображаемом, воспринимаемом или мыслимом, мы пропускаем его через сокрушительные сита, жернова и штампы языка. И «косматый хаос» превращается в организованный космос. Он выползает из «машины языка» причесанный, упо-

рядоченный, разложенный по заранее заданным полочкам-классам возможных объектов и отношений.

Вся эта гигантская работа осмысливания и упорядочивания вселенной, ее классификации и наполнения значением, короче — организации информации о мире выполняется за нас «машиной языка». Она идет на уровне речевых навыков, т.е. помимо мышления и сознания. Наш родной язык как бы мыслит за нас. Мы и не замечаем всего, что он делает для нас. Мы думаем, что прямо видим и знаем мир таким, каким его «выдает» наш язык.

Происходит это по той же причине, по какой мы не замечаем воздуха, которым дышим. Мы находимся «внутри» языка. Он составляет жизнь и дыхание нашей мысли, нашего восприятия и понимания мира. Чтобы заметить и осознать эти его функции, надо выйти из его семиотической системы и посмотреть на нее со стороны.

Такой «выход из системы» происходит, например, когда мы переходим к другому языку или типу языков и сопоставляем их с нашим. Организующая роль языка сразу становится явной, когда обнаруживается, что разные языки по-разному организуют вселенную и, соответственно, ее восприятие, представление и понимание.