Чтение онлайн

Употребляемые таким способом образы становятся своеобразным языком. Их непосредственная чувственная форма и предметное содержание имеют теперь только косвенное отношение к их смыслу. Представление начинает означать уже иное, чем обозначает. Правда, в отличие от «звукового языка», где связь между формой (звучанием) и смыслом совершенно разорвана, здесь еще остается тоненькая связь между формой объекта и формой его представления.

Все это уже не просто переработка информации, получаемой от органов чувств в процессе деятельности. Это — уже процесс перекодирования. Те же образы, правда символизированные, схематизированные и систематизированные, становятся кодом других вещей, чем те, которые они непосредственно изображают. Вещей, на которые они могут быть уже очень мало похожи, как, например, солнце очень мало похоже на его символ — крест или голову орла.

Все указанные процессы формирования аллегорических представлений можно поэтому рассматривать как способы перекодирования. С помощью этих процессов аллегоризации, к которым относятся синекдо-хизация, метафоризация, метонимизация, возникают принципиально новые представления. Это — представления-знаки, которые выполняют в психике роль языка, используемого для обозначения нечувственных общих отношений и свойств реальности. Происходит то, что Потебня называл переходом от изображения к обозначению.

Наш обыденный язык воплотил в себе и овеществил этот процесс. Он насквозь метафоричен. Так, мы говорим о носе парохода, быках моста, серебре седины, телеграмме-молнии (метафоры). Как отмечает писатель С. Наровчатов, мы говорим «медведь», имея в виду вполне определенного лесного зверя, и редко вспоминаем о том, что в устах нашего предка-славянина это слово носило яркую описательную окраску: «ведающий мед». Мы произносим «защита», никак не связывая его с древним щитом, который защищал воина от стрел и мечей. Мы пишем «красными», «синими», «зелеными» чернилами, не обращая внимания на первоначальный, опять-таки, описательный характер слова «чернило». Если обратиться к истории языка, то мы обнаружим, что в своей древнейшей основе все слова языка представляли собой обозначения определенных образов. «Ветер» означал сначала «веющий», «дующий». «Дочь» — это «доящая»: на младших членов женской половины семьи возлагалась обязанность доить скот. «Месяц» имеет своим источником слово «мерить» (время), «копыто» происходит от «копать»; «крыло» — от «крыть»; «перстень» — от «перст» (палец) и т.д.

Если углубиться еще дальше в историю языка, то мы обнаруживаем, что такие различные предметы, как небо и земля, первобытный человек называл одним звуковым словом. Мы говорим: «сие лев, а не собака», а первобытное мышление льва как и волка называло собакой. Мы лишь в метафорических выражениях читаем «Солнце правды», например, в христианской литературе применительно к Христу, а первобытный человек не имел другого слова для выражения истины, правды, как «солнце». Солнце же было божеством, как и небо, по названию которого называют солнце, как его часть. Исследование истории языка убедительно показывает, что мышление доисторического человека было конкретным образным, посредством слов-символов, как выразителей символов. Когда древние хотели сказать круг, свод, арка, шар, они говорили «небо» (Марр). Аналогично, птица носила название неба (с уменьшительным суффиксом), а рыба имела тот же корень, что море и т.д. О том же свидетельствуют древнейшие пиктографические письменности. Например, у северо-амери-канских индейцев змея обозначала жизнь, черепаха — успех, стрела — войну, локоть — справедливость и т.д.

Убедительное доказательство различия указанных двух слоев образов — образов-изображений и образов-обозначений — дают наблюдения над детьми. Очень многие забавные нелепицы в высказываниях и мышлении детей объясняются как раз их непосредственным подходом к слову-образу как изображению, а не как к обозначению. Так, Чуковский рассказывает, что приезжая по степи, он назвал эту степь пустыней. Но его 4-летняя спутница указала на убогие кустики и возразила: «Это не пустыня, а кустыня». Тот же конкретно-образный подход лежит в основе детских возражений: «это не синяк, а красняк», «корова не бодает, а рогает», «неверно перчатки — надо пальчатой», «при чем тут руки, надо говорить не близорукий, а близоглазый» и т.д.

Тот же Чуковский вспоминает, что когда бабушка сказала однажды, мол, «вот скоро и праздник придет», внучка возразила, смеясь: «Разве у праздника — ножки?». Чуковский отмечает, что этот вопрос о ножках задают очень многие дети, полемизируя таким образом с нашим метафорическим толкованием слов «идти» и «ходить».

Он отмечает, что в период от 3 до 6 лет ребенок мыслит иначе, чем мы. «Мы, взрослые, если можно так выразиться, мыслим словами, словесными формулами, а маленькие дети — вещами, предметами предметного мира. Их мысли на первых порах связаны только с конкретными образами. Поэтому-то они так горячо возражают против наших аллегорий и метафор».

Некоторые люди по неизвестным причинам всю жизнь остаются на этом низшем уровне представлений-изображений, представлений-воспроизведений и не поднимаются к представлениям-обозначениям, к переносному употреблению образов. Такие люди особенно интересны, потому что, в отличие от детей, могут сознательно проанализировать, что происходит у них в голове. Тогда как у детей об этом можно судить только косвенно, по их языковому поведению. Именно к таким людям относился упоминавшийся уже Шерышевский. Вот как он описывает трудности, возникающие у него при попытках представить себе переносное значение слов и лежащее в его основе аллегорическое использование образов: «Один раз жена Л.С. Выготского сказала мне: «Вам нельзя на минутку подкинуть Асю?» — И я уже вижу, как она крадется у забора, как она что-то осторожно подкидывает..., это — ребенок. Но разве можно так говорить... И еще — «колоть дрова»: колоть — ведь это иголкой! а тут дрова... Или «ветер гнал тучи»..., гнал — это пастух с кнутом, и стадо, и пыль на дороге... и «рубка капитана» ... И вот еще ... мать говорит ребенку: «Так тебе и следует» ... А «следует» — это за кем-то следует, я же все это вижу...»

Итак, переработка информации на образном уровне (редставляет собой именно мышление, несмотря на свой несознаваемый характер. Доказательством этого служит наличие у этого процесса двух решающих признаков: 1. Решение достигается через внутреннюю переработку поступающей информации в свете стоящей задачи.

2. Основой для решения является привлечение знаний о связях и свойствах действительности, полученных в предыдущем опыте и закрепленных в структуре интеллекта.

Иными словами, отражение реальности и ее свойств носит здесь опосредствованный характер. Во-первых, потому что оно достигается посредством внутренней переработки поступающей информации. Во-вторых, потому что включает в себя предшествующий опыт и знания индивида, т.е. опосредствуется ими. Кроме того, это отражение имеет обобщенный характер, т.к. оно извлекает и фиксирует общие объективные свойства реальности, обнаруживаемые в деятельности, и регулирует деятельность этими свойствами. Отсюда видно, что процесс переработки информации на образном уровне представляет собой опосредствованное обобщенное отображение реальности, т.е. полностью совпадает с принятым в психологии определением процесса мышления.

Образное мышление представляет собою важный шаг вперед по сравнению с сенсомоторным. В отличие от сенсомоторного, которое ограничивается реагированием на воспринимаемые ситуации, образное мышление способно представлять и учитывать в своих решения прошлое и будущее. Оно направлено не только на прямые действия, но и на познание окружающей реальности. Оно оперирует не только текущими данными органов чувств, но и данными всего прошлого опыта человека и общества. Поэтому оно оказывается способно выявлять свойства реальности, неуловимые для сенсомоторного мышления, так как их обнаружение требует идеального эксперимента, идеальных операций над образами. К таким свойствам относится, например, сохранение количества вещества, размера и т.д. Благодаря этим его особенностям образное мышление окаЧ зывается способно учитывать значительно более ши^ рокий опыт прошлого и организовывать значительно более отдаленные действия в будущем, планируя их и представляя их результаты и способы достижения.

Это и есть суть мышления — привлечение внутренней информации, содержащейся в прошлом опыте или извлеченной из прошлого опыта, для решения определенных текущих задач. Его суть в отыскании и использовании связи между вещами и явлениями, которая не дана в настоящий момент, но которая позволяет решить возникшие задачи. Иными словами, мышление начинается там, где имеет место выход за пределы текущей информации и непосредственно ситуации. Оно дает возможность преодолеть дефицит текущей сенсорной информации. Грей Уолтер описывает эту ситуацию так: «Когда мы сталкиваемся с чем-то новым, мы не обязательно тотчас же реагируем на это новое определенным образом. Мы обдумываем ситуацию. Мы можем представить себе осуществление нами каждой из возможных реакций. Наши представления при этом будут достаточно отчетливыми, чтобы, не совершая самого действия, мы могли увидеть, не будет ли оно ошибочным. Мы можем делать ошибки в одной мысли и устранять их в другой, не подвергаясь последствиям ошибок».

ЛЕКЦИЯ XX

щиiwjHrtwiiKM'.r уътытг* i,, ттж1»штярштттшшж*ж&*а&т\атш*п0*ш'&ж

СЛОВО, ЯЗЫК И РЕЧЬ

Знаковое отражение. Структура значения.

Парадигматические и лингвистические значения. Семантические классы и поля. Генезис вербальных значений. Структура языка и речевой деятельности

Итак, в прошлой лекции мы расстались с представлениями в самый драматический момент их жизни — когда они начали все более терять сходство с тем, что представляют. Чувственный образ, в форме которого выступает представление на этой стадии, начинает превращаться в символ. Вместо изображения каких-то вещей или ситуаций, он становится их знаком.