Лексикон
Шрифт:
– Лев, постой… Ты хочешь вмешаться в небесную механику… И помоги нам бог, я отчего-то верю, что это тебе по силам… Но ты же не можешь знать, чем обернется твоё вмешательство… Все расчеты… Представь – одна-единственная переменная, которую ты не учел… Не знал…
– Ты не понимаешь! – покачал головой Озорник. – Мир совсем не таков, как тебе кажется. Это словно в театре… Помнишь тот, в который мы пошли на Пикадилли? Опускается один занавес – и там нарисовано море и плывущий корабль; опускается другой – и действие переносится в горы… То, что ты считаешь незыблемыми физическими законами – всего лишь условность… Такая же, как слова на песке. Их так легко смести и написать новые… Системы Коперника, Птолемея, античные представления о мире – я могу реализовать любую из этих схем. Могу сделать центром мироздания Землю, могу поместить весь мир на спину гигантской черепахи и заставить её плыть по бесконечному океану…
Они прошли через весь остров и поднялись на кромку обрыва. С обеих сторон клубилась водяная взвесь. Всё вокруг было мокрым – нескончаемый дождь орошал поросшие мхами скалы. Здесь, возле самого водопада, разговаривать было почти невозможно. Рёв падающей воды был столь громким, что приходилось кричать, и беседа словно сама собой превращалась в ссору.
– А что будет с нами?! – напрягая голос, выкрикнула Ласка. – Ты подумал об этом?! Что будет со мной – и с моим будущим ребёнком?! Ты хоть представляешь, какие силы собираешься задействовать?! Да мы перед ними – ничто!
– Успокойся. Я уверен, что нам ничего не грозит… Ну, почти уверен.
– Почти?! – от ярости и возмущения у неё не хватало слов. – Почти!
– Ладно, перестань, – сказал Озорник. – Этот спор можно продолжать целую вечность. Пора начинать.
Он сдернул с глаза повязку, скомкал её, и широко размахнувшись, зашвырнул в кипящую пропасть. Левый глаз пульсировал зелёным огнём; он казался смотровым окошком в какой-то адской топке…
– Посмотри на себя! – выкрикнула Ласка, нащупывая в кармане холодную рукоятку пистолета. – Ты ведь уже не человек!
Осокин что-то сказал, почти неслышно за рёвом воды – вроде бы, «ошибаешься» – и достал из-за пазухи Лексикон…
– Я не позволю тебе сделать это! – девушка выхватила пистолет, взвела курок и направила ствол в грудь Озорника. Их разделяло всего три шага. Осокин поморщился и снова что-то произнёс, должно быть, «отдай». Девушка покачала головой. Он шагнул к ней, протягивая руку… И Ласка нажала на спуск.
Выстрел прозвучал сухо, будто щелчок, как-то несообразно с мощной отдачей. Роба на груди Озорника словно взорвалась; пуля отшвырнула его назад. Он рухнул навзничь, скорчился, заскреб пальцами, сдирая с камней мох… И замер в неподвижности. Лексикон выпал из его руки, и стальной переплёт вновь стал неуловимо менять облик, не даваясь глазу…
– Ради моего ребёнка, – прошептала Ласка. – Он должен жить. Обязательно.
Осторожно, чтобы не поскользнуться, она спустилась с утёса и пошла назад. На полпути её встретил Потап. Вид у медведя был встревоженный.
– Это… Стреляли навроде… Ты как?
– Я в порядке. Пойдём отсюда, Потапка.
– Озорник-от где?
– Его больше нет, – собственный голос показался Ласке неестественно-звонким, словно натянутая до предела струна. К горлу подкатил горячий комок, в глазах всё расплылось…
– Как так нет? – не понял медведь
– Я… Его… Убила, – выдавила Ласка и разрыдалась.
Получасом позже они сидели на берегу и смотрели на воду. Река огибала остров, вспухала порогами, кружила в водоворотах клочья пены… Преодолеть такое течение на вёслах казалось делом безнадежным. «Не беспокойтесь об этом» – улыбнулся Озорник, когда прямо по курсу возник водопад; и они перестали думать о том, как будут возвращаться – ведь с ними был он, чародей, способный остановить реку или обернуть её вспять…
– Ладноть, тут сидючи, далеко не уедем… – покряхтел медведь. – Сделам так: поднимемся ровно посерёдке, сколь сил хватит, а потом сразу к берегу. Авось, в буруны не затянет…
Ласка нехотя поднялась. Потап предлагал единственный разумный выход: других способов выбраться с острова-ловушки, похоже, не существовало. Вся надежда была на могучие, не чета человеческим, мускулы зверя – но хватит ли их на то, чтобы выполнить задуманное? Что ж, спокойно подумала девушка; скоро я это узнаю. Минут через пять…
***
Прошло немало времени, прежде чем он шевельнулся и застонал. Нескончаемая морось – приносимая ветрами водяная пыль, успела пропитать всю одежду, так что, очнувшись, он тут же начал дрожать от холода. В груди поселилась тупая боль. Крайне осторожно, словно боясь разбить хрупкое стекло, он расстегнул робу и сунул руку за пазуху. В ладонь лег покореженный кусок металла: серебряная кокарда, изображавшая некогда оскаленную волчью морду. За прошедшие месяцы благородный металл покрылся неопрятными темными пятнами окислов. Вещь была безнадежно испорчена – ударившая в эмблему пуля смяла её, сама превратившись в толстую свинцовую лепёшку.
– Да уж, нарочно так не попадёшь… – хрипло вымолвил Озорник и усмехнулся; впрочем, усмешка тут же сменилась гримасой боли.
«Похоже, ребро сломано… Черт бы побрал всех женщин и карманные пистолеты!». Опираясь о скользкий камень, он встал. Вздохнуть полной грудью не получалось. Мокрая одежда неприятно липла к телу. Сумерки уже сгустились, но он отчетливо видел лежащий неподалеку Лексикон. Странно: неуловимо меняющаяся книга не казалась чем-то чужеродным среди скользких камней и мха; она словно бы тоже была частью этого мира, частью первозданной природы… Болезненно скривившись, он нагнулся и поднял её, прерывая метаморфозы; но открывать не спешил. Тонкие пальцы задумчиво поглаживали мокрый металл переплёта. Ревущая пропасть была всего в нескольких шагах. Посильнее размахнуться – и… Озорник улыбнулся. Это был миг чистого, почти физиологического наслаждения: осознание того, что судьба целого мира находится целиком и полностью в твоей власти – здесь и сейчас...
В темнеющем небе одна за другой проступали звёзды.
– Ну что ж, пожалуй, пора, – вымолвил он, не слыша сам себя за рёвом вод. – Приступим.
Левый глаз Озорника полыхнул изумрудным огнём.
***
– Ох! Моченьки моей боле нет! – пробормотал Потап, с размаху садясь на землю. Ласка молча устроилась рядом, легла ничком, уставившись в ночное небо. На душе было пусто – ни мыслей, ни чувств, ничего… Но это и к лучшему, наверное. Там, на острове, наплакавшись вволю в мохнатое плечо медведя, она словно бы выгорела изнутри; а потом и вовсе стало не до эмоций. Грести против течения оказалось немыслимо трудной задачей: двухлопастное весло мало что не выворачивало из рук – а лодка продвигалась вперёд мучительно медленно, словно в дурном сне… Вскоре она выбилась из сил, вдобавок, в животе начались рези…
– Я больше не могу! – выдохнула девушка, обернувшись.
– Отдохни покуда! – Потап махал своим веслом, словно заведённый; в его лапах оно казалось почти игрушкой. Ласка даже испугалась, глядя, как прогибается древко в такт могучим гребкам: не сломалось бы… Но весло выдержало. Поднявшись вверх по течению настолько, чтобы зияющая кромка водопада перестала представлять угрозу, медведь направил лодку к берегу.
– Сёдни здесь заночуем, – проворчал Потап, немного отдышавшись. – А завтрева уже двинем обратно… Супротив течения трудненько будет – ну да всё легче, чем пёхом…