Чтение онлайн

— Да ты жрёшь в три горла! — расхохотался Тунд. — Иди-ка отсюда, пока цел.

— Клянусь, я его зарежу, а потом и тебя, поганое ублюдище!

— А говорили, что иониты проповедуют любовь и прощение, — годи Эрлинга воздел руки к небу и закричал так, что эхо содрогнуло горы и море:

— Чайки и враны, полные яда! Вырвите очи брату барана! Брату барана с крестом на крестце! Чайки и враны, полные яда! Вырвите уши брату макаки! Брату макаки в терновом венце!

И откуда ни возьмись налетели птицы, пронзительно крича и хлопая крыльями. Чайки и вороны набросились на проповедника, метя в лицо клювами и когтями. Карл выронил меч, завопил и кубарем покатился по склону. Птицы вились над ним, как над тушей кита, выброшенной на берег. Тунд поглядел на это и плюнул:

— Пусть бы ты себе все кости переломал, старый козёл, — а затем обратился к Альвару, — эх, говорил же я тебе, чтобы ты держался подальше от этих ионитов!

— Ты знал, что всё так случится? — севшим голосом спросил Альвар.

— Подозревал, — кивнул Тунд, — и молился, чтобы норны соткали другой узор.

Печальным получился праздник Вентракема в том году. Арнкель конунг был вне себя от горя и гнева. Никто ещё так его не бесчестил. Сгоряча хотел выгнать Сигвальда годи за то, что тот заступился за мерзкого карлика, но люди его отговорили. Всю зиму копил король злость и обиду, а по весне собрал войска и отправился походом в Андарланд. Он бы и в Белые Горы полез, чтобы добраться до проклятых коротышек, но свежа была память о битве при Маннторде, где полегли гордые рыцари-хауки. Потому решил отомстить тем, кому мог. Тем, кто поручился за обманщика Альдо. И горел Шлоссендорф, и падали мёртвые с обеих сторон, и не верил Арнкель оправданиям фюрста Хельмута, и выкуп взял не серебром, а кровью. Потом, не утолив до конца жажду мести, напал на Броквен, столицу Андарланда, и там погиб, а вместе с ним и лучшие его люди: и Гудмунд Крепкий Киль, славный корабел, и Ингмар Секира, и Фроди Скальд, и даже Трувар Отмороженный. Только Сигвальд Сигвардсон вернулся из того похода. Потому что кто-то же должен был наставлять сыновей конунга, которых отдали на воспитание в Аскефьорд ко двору тамошнего ярла.

Доверить это дело Карлу Финнгуссону он просто не мог.

Проповедник, надо сказать, основательно осел в Сторборге. Мунд за Хельгу, сто червонных гульденов, король той же зимой отдал ему на храм. Карл престур богато отделал церковь Святого Нильса и заложил в горах монастырь. Женский. Имени Девы Марики. Тордис Кудряшку прочили в настоятельницы, невзирая на юный возраст.

Правда, теперь преподобный Кристофер нечасто показывался на людях: не хотел смущать прихожан страшными шрамами, что избороздили его лицо. Глаза у него, правда, остались в целости, но при падении священник сломал руку, ногу и пару рёбер. Кости к весне срослись, но с той поры святой отец опирался при ходьбе на посох, а к старости не мог удержать перо, поэтому за ним записывали служки. Об этом мы ещё вспомним.

А что же Хельга, прекрасная Хельга, свет земной и небесный? Увы! Потускнела её красота, выцвела, облетела вмиг, будто порыв безжалостного северного ветра оборвал листья с яблони. Таков был её позор, что хотела утопиться, но Карл Финнгуссон ей отсоветовал. Она приняла крещение и ушла в монастырь. Прочь с глаз людских, в которых отныне мнились ей отравленная жалость да едкие насмешки. Но перед тем она с помощью известных средств избавилась от плода и приказала скормить его собакам.

А надо сказать, что роды помогала принимать Катла, дочь Сигвальда годи, которую позже прозвали Катла Добрая. Долго думала, стоя за дверью покоя, что ей делать с этим копошащимся кусочком окровавленного мяса у неё на руках, и решила, что собаки обойдутся. Пускай кости грызут. Но и оставить ребёнка ни себе, ни у чужих людей не решилась. И сделала так, как поступали в голодные годы: обмыла младенца, завернула в одеяло и вынесла в сумерках в горы. Там, на голой скале, она и оставила крошку, положила рядом с ним оберег — костяную фигурку в виде лемминга — и покинула берег с тяжёлым сердцем.

Да только волны, бившие в прибрежные камни, были тяжелее.

Не слышала Катла Добрая сквозь грохот прибоя и вой наступающей бури, как пронзительно-тонко вскрикнул в нищенской колыбели брошенный сын королей.

Никто в Сольфхейме не обрадовался, что свадьба сына конунга завершилась изгнанием и позором. Однако по трезвому размышлении все пришли к выводу, что торговля в Боргасфьорде, в общем-то, убыточна, на островах и в Хлордвике можно наварить и побольше. Да и в прочих странах есть открытые гавани.

Отец ничего не сказал. А брат настороженно спросил:

— Тебя кто-нибудь узнал?

— Только Сигвальд годи. Но, думается мне, он болтать не станет.

— Хорошо бы.

И больше об этом не говорили.

Альвар сделался замкнутым и молчаливым. Его часто видели со служанкой Финдой, и никого это не удивило. Дочь Аки теперь не насмешничала, и её освободили от части работ. А уж о чём она беседовала с королевским сыном, здесь не сказано.

Хрейна Кьяларсдоттир опечалилась больше других. Она винила себя за недобрый совет обратиться к Тунду Отшельнику. Годи Эрлинга, кстати, гостил тогда в Сольфхейме, играл в тэфли с королём да вспоминал старые дни, посасывая трубку у камина. Утешать и обнадёживать Хрейну он не стал, сказал только, что благодаря её младшему сыну всё закончилось как нельзя лучше. Королева не поняла. Тунд пояснил: мол, Северный склон надолго притих.

— Какое мне дело до Северного склона, — вздохнула Хрейна.

Однажды, по прошествии двух недель после возвращения Альвара, на северных морях разразилась буря. То было не дивно: ведь настал месяц Рёммнир, Ревущий, иначе именуемый Фрер — Мороз. Было дивно то, что Тунд отыскал младшего королевича, когда тот сидел у очага, пил горячий заморский чоколатль и читал какую-то книгу. Годи сказал:

— Вставай ныне, Альвар. Не такое теперь время, чтобы рассиживаться у огня! Кровь твоя взывает о спасении сквозь бурю, или ты не слышишь?

Сын конунга отложил книгу и поднял на колдуна грустный взгляд.

— Что ты смотришь на меня, как тот баран на белую овечку? — грозно сверкнул глазами Тунд. Альвар отшатнулся, опрокинул чашку, обжёгся, но не мог вымолвить ни слова — так напугал его облик жреца. Тот продолжал:

— Ты, видать, не помнишь, какую клятву дал в Гримхёрге? Тебе напомнить?

— Что здесь происходит? — строго спросила Хрейна у дверей.

— Ничего особенного, — криво усмехнулся Тунд, — просто у тебя родился внук, Хрейна кона.

— Так ведь рано ещё, — опешил Альвар.

— Точно в срок, — возразил Тунд, — он там сейчас умирает. Иди и принеси мне его, сын конунга!

— Но…

— Я освобождаю тебя от клятвы, — махнул рукой Тунд, — забудь, глупости это всё. Просто знай, что у тебя теперь есть сын, а долго ли он протянет, не моя забота. Твоя.

— Ступай, сын мой, — Хрейна хотела приказать, но голос сорвался, и вместо повеления вышла мольба, — не лишай меня радости!

— Быть посему, — молвил Альвар с тяжёлым сердцем.

Он нашёл орущий свёрток на скале, на самом краю пропасти. «Какой болван его здесь оставил», — подумал Альвар в сердцах, наклонился и поднял с земли то, что было его сыном. Откинул уголок одеяла. Не сдержал улыбки, глядя на сердитую мордочку. Затем бросил взгляд на горы и бурное море, заметил тусклые огни там, где был Сторборг, и тёплая улыбка сменилась на его лице новой, горькой ухмылкой. Он сказал:

— Идём отсюда, дружок. Здесь нам больше нечего делать…

…Хрейна плакала от умиления. Не могла оторвать от себя крошку, чтобы передать кормилице. Исвальд, улыбаясь, похлопал брата по плечу:

— Да, сварганил ты мне племянника! Благодарю, думал, не дождусь! Как ты его наречёшь?

— Хёгни, — отвечал Альвар, — в честь Хёгни Альвирсона, нашего деда.

Свалльвинд конунг прохладно удивился:

— Сколько ж это ему?

— Семь месяцев, — сам не веря, сказал Альвар. — Без малого.

— Как только он жив?

— Он ведь из рода двергов по отцу, — заметил Тунд, — этот нас всех переживёт!

И, надо сказать, эти его слова сбылись, хотя и вовсе не так, как думалось Тунду.