Чтение онлайн

Кьялак дворецкий его за это ненавидел, но уж это были его дворецкие трудности.

Особенно сдружился Хёгни с двумя трэлингами, Бьяргой и Бюггви, детьми Боги невольника. Этот Боги обнищал и продал себя в рабство, чтобы прокормить семью, как, увы, иногда случалось у двергов. Хёгни очень их жалел, потому что им редко удавалось поиграть в прятки, догонялки или «Жриговно! [36] » с остальными: они должны были помогать на кухне, скрести чаны да выносить помои, а это трудное и вонючее дело. Как-то после большого зимнего пира Хёгни по глупости вызвался им помогать, и впервые в жизни получил по заднице отцовским ремнём, а дед Свалльвинд на это сказал: чего, мол, ещё ждать от умскиптинга. Но Хёгни было всё равно: пролаза спёр у Раги Пузо полмарки серебра из тех, что скальд получил за песни, и отдал брату с сестрой в обмен на смешную картошку [37] , похожую на человечка. Картошка скоро сгнила, но дети раба положили в копилку какую-никакую монету, чтобы однажды выкупить свободу.

По всеобщему мнению сын конунга так ловко всё обстряпал, что за ним закрепилось прозвище «Лемминг». Хёгни очень этим гордился.

Раги же сделал вид, что ничего не заметил, но позже подстерёг воришку:

— Ты должен мне полмарки! Стребовать их у твоего отца?

Тут у Хёгни засвербел битый зад, и он сказал:

— Делай со мной что угодно, но не говори отцу!

— Отработай, — предложил Раги.

— Что мне сделать? — насторожился Хёгни.

— Скажи вису, — потребовал скальд.

— Сколько у меня времени на раздумье?

— Нисколько.

Хёгни понял, что толстяк не шутит, почесал в затылке, походил туда-сюда, и вдруг выпалил:

Раги долго смотрел на сына конунга. Затем покивал и сказал, не улыбаясь:

— Наверное, от тебя стоит многого ждать в будущем, раз ты не только уже умеешь складывать висы, но и знаешь, как привязать к себе людей. Но позволь дать тебе совет, Хёгни скальд: выбирай союзников тщательнее. Бывает, что от раба проку больше, чем от свободного, но тут всё зависит от того, кого и как ты используешь. Рыболовный крючок не годится, чтобы ковырять в носу, а ложкой не нарежешь мяса.

— Спасибо тебе за урок, Раги Бримирсон, — в свою очередь поклонился Хёгни.

В тот миг он радовался, что так легко отделался, но позже часто вспоминал слова скальда.

В остальном же Хёгни был тихим, послушным и любознательным ребёнком, все его любили и всё у него было хорошо.

До тех пор, пока однажды, годков этак в шесть, он не увидел Море. Не услышал его властный и вечный зов. Не полюбил всем сердцем серый бескрайний простор.

Возможно, ему было бы лучше ослепнуть да оглохнуть.

Впрочем, может, и нет. Сказано ведь: «доли своей наперёд кто не знает, живёт без забот» [38] .

Тем летом Альвар с домочадцами отправился на Белый Склон, что к западу от Круглой Горы — порыбачить да ветром подышать. Хвитахлид, собственно, не был склоном: эта гора над морем больше походила на многоступенчатый треугольный пирог, в широких ступенях которого и жили люди. Там хорошо ловилась треска, зубатка и скумбрия, а также кальмары и крабы, а иногда южным ветром заносило здоровенных морских черепах. Жители собирали морскую соль, коптили и солили рыбу, а в тёплое время сдавали приезжим свои хижины да лодки. Вездесущие чайки тонко кричали и гадили на головы, а проворные бакланы воровали улов. Бродячие сказители из Овечьей Долины собирались вечерами у костров и развлекали народ музыкой, песнями и сагами. Словом, это было место, где никто не знал слова «скука».

Летом, во всяком случае.

— Кто это там поёт? — спросил Хёгни на выходе из подземного перехода.

— Море, — сказал Альвар, грустно глядя на сына, — волны бьют в берег.

— Красиво, — заметил Хёгни.

Благородное семейство разместили в подобающем пещерном чертоге, но на море в тот день было решено не ходить: штормило. Хёгни стало нудно, и он ускользнул из-под присмотра. Шёл на звук, стараясь не слишком бросаться в глаза. С неба капало, но не сильно. Ветер крепчал, приятно холодя кожу. И жизнь была — в целом — прекрасна.

А потом Хёгни Альварсон вышел-таки на берег.

И — впервые на своей памяти — увидел Море.

Равнина кита, лебединая дорога, путь чайки, простор волн, бездна древних, котёл бурь, чертоги кракена, залы сельдяных королей, кубок крови Бримира, соль исполинов, седина богов, чаша слёз матерей, поле стругов, лес мачт, гибель моряков, курган вечной славы, — так скальды называют эту стихию. Но не было у Хёгни слов, чтобы высказать чувства, нахлынувшие на него с прибоем и затопившие душу до самых краёв. Не знал сын короля, как наречь великолепие штормового моря. Гулкий голос пучины властно отзывался в сердце. Пенная кипень заливала подножье горы. Тёмные кони бежали железным полем, трясли белыми гривами, раскатисто ржали, а сквозь грохот прибоя слышался торжественный рокот арфы, пение ледяного рога. Бескрайний простор сливался с небом на виднокрае. В свинцовом месиве метались чайки, сновали кайры, бакланы и тупики, тёмный поморник высматривал поживу, гневно склонил главу орёл-рыболов. А вот рванула из глубин струя гейзера — то кит, морской великан, восстал из пучины, озирая владения. Мелькали среди серых валов полуспущенные паруса и гордые носы кораблей: рыболовы и просто смельчаки тешились битвой с волнами. Где-то там пели русалки-ульдрен, перегоняя свой синий подводный скот, резвились бородатые ноки и вигтрольды, могучие хникары в подобиях тёмных лошадей мчались на берег, гудели струны на арфе тролля-фоссегрима. Лихо плясали среди волн великанши, дочери Ран и Эгира, сёстры Кольги, готовили сети — ловить утонувших моряков. Сизая хмарь заливала небосвод, ветра рвали в клочья кобальтовые тучи, смешивали обрывки неба и моря, продувая Хёгни насквозь, выстуживая детские рёбра.

А сердце его глухо стучало в такт ударам прибоя.

И холодный серо-зелёный простор разлился в глазах. Навеки.

— Когда ты родился, штормило сильнее.

Хёгни вздрогнул. Обернулся. Батюшка стоял рядом, курил трубку и грустно улыбался.

Они долго так стояли, молчали и глядели на море. Отец и сын. Дверг и дитя рода людей. Такие разные и такие похожие. Оба королевского рода. Оба — прирождённые моряки и бойцы. Но если отец не нашёл на лебединой дороге ничего, кроме боли, позора да вот его, сына, то для Хёгни море было началом солёного, холодного и бескрайнего пути, на котором нет иных спутников, кроме ветра и звёзд, а наградой станут мозоли на руках и на душе, да солнечный блеск на лезвии меча. Хёгни заворожено глядел на бурлящую сталь океана и не смел дышать, а Альвар всё всматривался в лицо сына, надеясь, что ему лишь мерещится жадный огонь в морской глубине глаз — единственного наследия Хельги Красавицы.

— Однажды, отец, я уйду из дома, — тихо и жестоко сказал Хёгни, — я стану моряком. Викингом. А потом вернусь с добычей из похода. Ты будешь мной гордиться. И в этом я клянусь.

«Ты не вернёшься», — горько вздохнул Альвар.

Семья провела на море всё лето. Альвар нанял рыбацкую клабату, и отец с сыном неделями пропадали на тресковой дороге. Шторм, штиль — всё едино. Исходили под парусом и на вёслах всё побережье, от Хвитахлида до самого Гламмвикена, и обратно, вдоль гряды Вестбард, вонзившей в воду когти коварных рифов. Удили рыбу, пекли её на скалах и бросали обглоданные хребты чайкам. Учились плавать на глубоководье — впрочем, не слишком удачно: из двергов скверные пловцы. Зато повеселились. Хёгни, правда, научился хотя бы держаться воде. Видели кита и громадную черепаху, похожую на плавучую гору. Мальчишки были в восторге: и сам Хёгни, и Сваллин с Ивальдом, племянники Альвара, и дети челядинцев — Моди, Магни, Эрп, Нали, да и сын владельца корабля, юный, но смышлёный Ильме Тьяльдарсон, позабавился.

Альвар же глядел на парнишек с неизбывной светлой печалью. Всё-то у них было впереди — и поражения, и победы, и позор, и слава. Хотелось бы ему гордиться каждым из них, как гордился Свалльвинд конунг своим старшим сыном Исвальдом, да только сердце его ведало цену и горечь той гордости. «Эк я постарел да обабился», — думал Альвар с усмешкой.

А под конец этого счастливого лета несчастный зад Хёгни снова попробовал отцовского ремня. Вышло это так. Детвора отправилась купаться, но не под надзором взрослых, а сами по себе. Моди придумал прыгать в воду со скал. А скалы там были одна выше другой. Залезть на кручу — уже подвиг, а сигануть оттуда — вовсе бессмертное деяние. Хёгни лазал и прыгал наравне со всеми, чтобы его не прозвали маменькиным сынком или тем словом, что потешно рифмуется с именем «Крак». Но на самую высокую скалу никто не полез. Даже пытаться не стали: одно дело — отвага, другое — вылавливать из моря труп. А Хёгни вызвался.

— Тот не зовётся леммингом, кто не прыгает в море с обрыва, — важно изрёк он к ужасу и восхищению всей банды. Отговаривали его мало и неохотно.

Что же дальше? Вскарабкался, хотя пару раз чуть не сорвался, потом оглянулся, помахал рукой остальным, которые с этакой верхотуры казались фигурками для игры в тэфли, потом к ужасу своему заметил, как приближается ещё одна фигурка, и не пешка, а король. Сваллин-таки не выдержал, побежал ябедничать отцу. Позже его поколотили, невзирая на высокий род. Однако то было позже, а тогда Хёгни проклял всё на свете и своё упрямство прежде всего. Но коль уж назвался леммингом, изволь прыгать.