Чтение онлайн

И опять подходят женщины к окошечку диспетчерской. И жалуются, и плачут. Эта – потеряла своих родителей, которым по семьдесят лет, оставила их без документов, без вещей, без питания; та – потеряла продовольственную карточку и ревет, и требует еды, и грозится: «Вот брошу ребенка и наложу на себя руки!», – и это явно вызов, и она, может быть, даже врет. Но диспетчер отвечает спокойно: «Обратитесь к начальнику эвакопункта!» И звонит по телефону, и записывает фамилии потерявшихся, и вся эта карусель у оконца продолжается непрерывно.

… У вас по пять узлов, – кричит одна, – таких, что собака не перескочит, а у нас – ничего!

… Товарищ диспетчер! Их привезли сюда! – вбегает уже радостная, только что плакавшая женщина, потерявшая было своих родителей. И убегает…

А диспетчер так же спокойно вычеркивает фамилии «семидесятилетних родителей», которых только что занес в список разыскиваемых…

30 июля. Вечер

Беседую с инженером Макарьевым, заместителем Гаврилова, и с пожилой коммунисткой Татьяной Семеновной Алексеевой, старшим комендантом пункта. Они рассказывают, как партийная организация добивалась от рабочих и служащих вежливости, отзывчивости в отношении к каждому эвакуируемому человеку («чтоб никакого «отпихнизма» не было!»).

– Работники у нас неплохие, но нервы нужны нам крепкие!..

Выхожу, встречаюсь с возвращающимся в диспетчерскую Гавриловым, который лег спать в три часа ночи, а встал в семь, интересуюсь, как он правел свой рабочий день…

– А вот так: обошел все объекты, поглядел, что делается в диспетчерской, пошел с утра на блок питания. Товар приготовлен заранее? Как расфасовка? Сколько расфасовки? Завернули ли продукты в бумагу? Почему мало? Бумаги нет?.. А почему сегодня колбаса открыта? Ведь мухи!.. Закройте!..

Позвонил на посадочную площадку: пришла ли «вертушка»?

«С пирса в вагонах – сюда, давайте двадцать пять вагонов на питательный блок!»

Мы взяли на себя обязательство – выгружать двадцать пять вагонов за тридцать минут. У нас всего восемнадцать женщин-дружинниц для этого, и их командир взвода Петр Иванович Жердин.

Сходил в тупик. Провел совещание с диспетчерами. Ушел наблюдать за погрузкой детского эшелона (я специально отправил санитарную машину, чтоб детей возить).

– В семь часов тридцать минут вечера эшелон с детьми ушел, – смотрел… На душе легче становится, когда с детишками эшелон уйдет… Знаете, немецкая авиация!

– А были случаи?

– Пока не было ничего. Но ведь черт ее знает, такое скопление народу… Сейчас взрослых в эшелон грузить будем.

Вагон в южном направлении пойдет – с больными. Остальные теплушки – на Алтай. Эвакуируемые теперь все больше на Алтай стремятся, в южном направлении уже почти не едут – на юге там дела наши плохи!..

– Боятся ехать туда?

– А конечно! Как бы не угодить к немцам!.. Принять эшелон под взрослое население – значит подготовить лошадей, перебросить груз тех, кто не может таскать. Это проверить нетрудно. Погрузить, отправить эшелон Людей у нас не хватает… Сейчас пойду опять проверить питательный блок.

– А сколько всего за зиму и лето людей вывезено?

– Тысяч четыреста! Зимой при мне на пункте Лаврово из пятнадцати тысяч двухсот умерло триста… В Жихареве зимой из двенадцати тысяч пятисот умерла тысяча…

31 июля

Вчера поздно вечером наблюдал за погрузкою эшелона No 64. Грузились по сорок человек в теплушку, и до потолка вещей, так, что люди едва умещались, сидя на вещах, уже без возможности шевельнуться. Набивались в теплушки с криками, нервными ссорами, руганью. Поток вещей казался бесконечным. Вагонов в эшелоне было больше шестидесяти. Погода была отвратной – лил дождь, как льет он и сегодня. Эшелон этот отправился в 8. 30 утра…

Сегодня к Гаврилову подбежал парнишка лет пятнадцати. Когда он приближался, Гаврилов сказал мне:

– Вон, глядите, бежит, – связной у меня мировой! Побеседуйте с ним, интересный мальчик! Хныкал, когда приехал сюда, голодный был. Ехал к «тетке на Алтай». А куда на Алтай – Алтай большой, – не знал. Ну и решили мы его связным сделать. Сразу повеселел. И такой живой! Здоровый парнишка, грудь колесом. Только обутки у него нет – босиком бегает… Тебе чего, Володя?

Мальчик подбегает, просит у Гаврилова нож, чтобы резать бумагу для пропусков.

Гаврилов сует ему свой перочинный нож, уходит.

Я присаживаюсь на пенек. Мальчик стоит передо мной, – глаза черные, один глаз слезится. Лицо здоровое, неистощенное. В кепке, в ватном, с меховым воротником, пальто.

– Фамилия твоя как?

– Пачкин.

– А имя?

– Владимир Григорьевич.

– Где жил?

– На Васильевском острове, пятнадцатая линия, дом двадцать два!

Разговаривает деловито, по-взрослому. Отец работал на Севкабеле, а мать на фабрике Урицкого.

– А ты ехал сюда один? – Один.

– А родители где у тебя?

– Убили их.

– В Ленинграде?

– Ну да, при обстреле, снарядом.

– А ты как уцелел?

– А меня не было дома.

– Когда это было?

– Двадцать седьмого, того месяца… А я сюда – двадцать второго, вот теперь приехал.

– Ты голодал зимой?

– А что мне голодать, когда брат – подводником. У меня и сахар был. Еще когда с бомбежки Бадаевских складов… Подобрал!

Брат Володи – подводник, краснофлотец, лежит в больнице Мечникова, в третий раз ранен – миной, в морокой пехоте. Сестра была, семнадцатилетняя девушка, Таисия, умерла с голоду зимой. Володя учился, перешел было в шестой класс… Решил ехать к тетке, она эвакуировалась на Алтай «в том году еще». Двинулся в Борисову Гриву, на тамбуре «зайцем» в поезде, а там хотел «кругом Ладожское озеро обойти».

– Раз озеро, думаю, обойти можно. Километров двадцать прошел – там военные и стреляют, ужас!.. Ну, нельзя пройти, комендант один задержал, и отвезли– на машине – обратно в Борисову Гриву. (А на пароходе вначале не поехал, потому что не пустили– документов не было.) Я их спрашиваю: «А разве Ладожское озеро у немца, что ли?..» Они смеются. А я: «Интересно туда бы попасть! Он бы мне показал, этот немец, или я ему!»

Володя произнес это по-детски задиристо.

– А потом?

– А я на катер сел. Мне сказали – поезжай в глубь страны, там устроишься. Тут пришел, заявление подал, и взяли связным. Сапоги-то были у меня. На хлеб сменял, в Борисовой Гриве… За буханку хлеба; военный, он сам предложил: сапоги на хлеб сменяешь? И с радостью взял.

Шубенку Володе Пачкину здесь дали. Он был только в штанах да в рубашке.

– В пальто выехал, да тоже на хлеб сменял. Мне не до этого было, только как бы из Ленинграда выбраться… Это пальто дали здесь.

– Где?

– А в санчасти. Завтра или послезавтра сапоги дадут и рубашку новую.

Володя рассказывает, что с ним был и другой мальчик, его товарищ.

– А второй где? Устроился?

– Да разве тот больной устроится? Он от собаки колбасу тухлую отнял, прогнал ее и сам стал есть… Заразится где-нибудь и сдохнет!