Ленинградский дневник
Шрифт:
Гвардейцы
Сорок пятой гвардейской посвящаю
«О, если бы дожить…»
Старая гвардия
Разговор с соседкой
5 декабря 1941 года. Идет четвертый месяц блокады. До пятого декабря воздушные тревоги длились по десять-двенадцать часов. Ленинградцы получали от 125 до 250 граммов хлеба.
Дарья Власьевна, соседка по квартире,сядем, побеседуем вдвоем.Знаешь, будем говорить о мире,о желанном мире, о своем.Вот мы прожили почти полгода,полтораста суток длится бой.Тяжелы страдания народа –наши, Дарья Власьевна, с тобой.О, ночное воющее небо,дрожь земли, обвал невдалеке,бедный ленинградский ломтик хлеба –он почти не весит на руке…Для того чтоб жить в кольце блокады,ежедневно смертный слышать свист –сколько силы нам, соседка, надо,сколько ненависти и любви…Столько, что минутами в смятеньеты сама себя не узнаешь:«Вынесу ли? Хватит ли терпенья?»Вынесешь. Дотерпишь. Доживешь.Дарья Власьевна, еще немного,день придет – над нашей головойпролетит последняя тревогаи последний прозвучит отбой.И какой далекой, давней-давнейнам с тобой покажется войнав миг, когда толкнем рукою ставни,сдернем шторы черные с окна.Пусть жилище светится и дышит,полнится покоем и весной…Плачьте тише, смейтесь тише, тише,будем наслаждаться тишиной.Будем свежий хлеб ломать руками,темно-золотистый и ржаной.Медленными, крупными глоткамибудем пить румяное вино.А тебе – да ведь тебе ж поставятпамятник на площади большой.Нержавеющей, бессмертной стальюоблик твой запечатлят простой.Вот такой же: исхудавшей, смелой,в наскоро повязанном платке,вот такой, когда под артобстреломты идешь с кошелкою в руке.Дарья Власьевна, твоею силойбудет вся земля обновлена.Этой силе имя есть – Россия.Стой же и мужайся, как она!Армия
29 января 1942 года
Памяти друга и мужа Николая Степановича Молчанова
Февральский дневник
Поэма
1
Был день как день.Ко мне пришла подруга,не плача, рассказала, что вчераединственного схоронила друга,и мы молчали с нею до утра.Какие ж я могла найти слова,я тоже – ленинградская вдова.Мы съели хлеб,что был отложен на день,в один платок закутались вдвоем,и тихо-тихо стало в Ленинграде.Один, стуча, трудился метроном…И стыли ноги, и томилась свечка.Вокруг ее слепого огонькаобразовалось лунное колечко,похожее на радугу слегка.Когда немного посветлело небо,мы вместе вышли за водой и хлебоми услыхали дальней канонадырыдающий, тяжелый, мерный гул:то Армия рвала кольцо блокады,вела огонь по нашему врагу.2
А город был в дремучий убран иней.Уездные сугробы, тишина…Не отыскать в снегах трамвайных линий,одних полозьев жалоба слышна.Скрипят, скрипят по Невскому полозья.На детских санках, узеньких, смешных,в кастрюльках воду голубую возят,дрова и скарб, умерших и больных…Так с декабря кочуют горожанеза много верст, в густой туманной мгле,в глуши слепых, обледеневших зданийотыскивая угол потеплей.Вот женщина ведет куда-то мужа.Седая полумаска на лице,в руках бидончик – это суп на ужин.Свистят снаряды, свирепеет стужа…«Товарищи, мы в огненном кольце».А девушка с лицом заиндевелым,упрямо стиснув почерневший рот,завернутое в одеяло телона Охтинское кладбище везет.Везет, качаясь, – к вечеру добраться б…Глаза бесстрастно смотрят в темноту.Скинь шапку, гражданин!Провозят ленинградца,погибшего на боевом посту.Скрипят полозья в городе, скрипят…Как многих нам уже недосчитаться!Но мы не плачем: правду говорят,что слезы вымерзли у ленинградцев.Нет, мы не плачем. Слез для сердца мало.Нам ненависть заплакать не дает.Нам ненависть залогом жизни стала:объединяет, греет и ведет.О том, чтоб не прощала, не щадила,чтоб мстила, мстила, мстила, как могу,ко мне взывает братская могилана Охтинском, на правом берегу.3
Как мы в ту ночь молчали, как молчали…Но я должна, мне надо говоритьс тобой, сестра по гневу и печали:прозрачны мысли и душа горит.Уже страданьям нашим не найтини меры, ни названья, ни сравненья.Но мы в конце тернистого путии знаем – близок день освобожденья.Наверно, будет грозный этот деньдавно забытой радостью отмечен:наверное, огонь дадут везде,во все дома дадут, на целый вечер.Двойною жизнью мы сейчас живем:в кольце, во мраке, в голоде, в печалимы дышим завтрашним,свободным, щедрым днем,мы этот день уже завоевали.4
Враги ломились в город наш свободный, –крошились камни городских ворот…Но вышел на проспект Международныйвооруженный трудовой народ.Он шел с бессмертнымвозгласом в груди:«Умрем, но Красный Питерне сдадим!..»Красногвардейцы, вспомнив о былом,формировали новые отряды,и собирал бутылки каждый дом,и собственную строил баррикаду.И вот за это долгими ночамипытал нас враг железом и огнем…«Ты сдашься, струсишь, – бомбы намкричали, –забьешься в землю, упадешь ничком.Дрожа, запросят плена, как пощады,не только люди – камни Ленинграда!»Но мы стояли на высоких крышахс закинутою к небу головой,не покидали хрупких наших вышек,лопату сжав немеющей рукой.…Настанет день,и, радуясь, спеша,еще печальных не убрав развалин,мы будем так наш город украшать,как люди никогда не украшали.И вот тогда на самом стройном зданье,лицом к восходу солнца самогопоставим мраморное изваяньепростого труженика ПВО.Пускай стоит, всегда зарей объятый,так, как стоял, держа неравный бой:с закинутою к небу головой,с единственным оружием – лопатой.5
О древнее орудие земное,лопата,верная сестра земли!Какой мы путь немыслимый с тобоюот баррикад до кладбища прошли!Мне и самой порою не понятьвсего, что выдержали мы с тобою…Пройдя сквозь пытки страха и огня,мы выдержали испытанье боем.И каждый, защищавший Ленинград,вложивший руку в пламенные раны,не просто горожанин, а солдат,по мужеству подобный ветерану.Но тот, кто не жил с нами, – не поверит,что в сотни раз почетней и труднейв блокаде, в окруженье палачейне превратиться в оборотня, в зверя…………………………………………………………6
Я никогда героем не была,не жаждала ни славы, ни награды.Дыша одним дыханьем с Ленинградом,я не геройствовала, а жила.И не хвалюсь я тем, что в дни блокадыне изменяла радости земной,что как роса сияла эта радость,угрюмо озаренная войной.И если чем-нибудь могу гордиться,то, как и все друзья мои вокруг,горжусь, что до сих пор могу трудиться,не складывая ослабевших рук.Горжусь, что в эти дни, как никогда,мы знали вдохновение труда.В грязи, во мраке, в голоде, в печали,где смерть как тень тащилась по пятам,такими мы счастливыми бывали,такой свободой бурною дышали,что внуки позавидовали б нам.О да, мы счастье страшное открыли –достойно не воспетое пока, –когда последней коркою делились,последнею щепоткой табака;когда вели полночные беседыу бедного и дымного огня,как будем жить,когда придет победа,всю нашу жизнь по-новому ценя.И ты, мой друг, ты даже в годы мира,как полдень жизни, будешь вспоминатьдом на проспекте Красных Командиров,где тлел огонь и дуло от окна.Ты выпрямишься, вновь, как нынче, молод.Ликуя, плача, сердце позовети эту тьму, и голос мой, и холод,и баррикаду около ворот.Да здравствует, да царствует всегдапростая человеческая радость,основа обороны и труда,бессмертие и сила Ленинграда!Да здравствует суровый и спокойный,глядевший смерти в самое лицо,удушливое вынесший кольцокак Человек,как Труженик,как Воин!Сестра моя, товарищ, друг и брат,ведь это мы, крещенные блокадой!Нас вместе называют – Ленинград,и шар земной гордится Ленинградом.Двойною жизнью мы сейчас живем:в кольце и стуже, в голоде, в печали,мы дышим завтрашним,счастливым, щедрым днем –мы сами этот день завоевали.И ночь ли будет, утро или вечер,но в этот день мы встанем и пойдемвоительнице-армии навстречув освобожденном городе своем.Мы выйдем без цветов,в помятых касках,в тяжелых ватниках, в промерзшихполумасках,как равные, приветствуя войска.И, крылья мечевидные расправив,над нами встанет бронзовая Слава,держа венок в обугленных руках. Ленинградская поэма
1
Я как рубеж запомню вечер:декабрь, безогненная мгла,я хлеб в руке домой несла,и вдруг соседка мне навстречу.«Сменяй на платье, – говорит, –менять не хочешь – дай по дружбе.Десятый день, как дочь лежит.Не хороню. Ей гробик нужен.Его за хлеб сколотят нам.Отдай. Ведь ты сама рожала…»И я сказала: «Не отдам».И бедный ломоть крепче сжала.«Отдай, – она просила, – тысама ребенка хоронила.Я принесла тогда цветы,чтоб ты украсила могилу».…Как будто на краю земли,одни, во мгле, в жестокой схватке,две женщины, мы рядом шли,две матери, две ленинградки.И, одержимая, онамолила долго, горько, робко.И сил хватило у меняне уступить мой хлеб на гробик.И сил хватило – привестиее к себе, шепнув угрюмо:«На, съешь кусочек, съешь… прости!Мне для живых не жаль – не думай».…Прожив декабрь, январь, февраль,я повторяю с дрожью счастья:мне ничего живым не жаль –ни слез, ни радости, ни страсти.Перед лицом твоим, Война,я поднимаю клятву эту,как вечной жизни эстафету,что мне друзьями вручена.Их множество – друзей моих,друзей родного Ленинграда.О, мы задохлись бы без нихв мучительном кольце блокады.2
Вот предо мной письмо бойца.Он – с Ладоги, а сам – волжанин.Я верных рук ему не жала,не видела его лица.Но знаю – друга нет верней,надежней, преданней, бесстрашней,его письмо – письмо к жене –твердит о давней дружбе нашей.Он пишет: «Милая Наташа,прочти и всей родне скажи:спасибо вам за ласку вашу,за вашу правильную жизнь.Но я прошу, Наташа, очень:ты не пиши, как прошлый раз,мол, «пожалей себя для дочки,побереги себя для нас…».Мне стыдно речи эти слушать!Прости, любимая, пойми,что Ленинград ожег мне душусвоими бедными детьми.Я в Ленинграде, правда, не был,но знаю – говорят бойцы:там дети плачут, просят хлеба,а хлеба нет… А мы отцы…И я, как волка, караулюфашиста – сутками в снегу,и от моей свирепой пулипощады не было врагу.Лежу порою – до костейдостигнет снег. Дрожу, устану…Уйти? А вспомню про детей –зубами скрипну – и останусь.«Нет, – говорю, – позорный гад,палач детей, я здесь, я слышу.На, получай еще зарядза ленинградских ребятишек».…Наташа, береги Катюшу,но не жалей меня, жена.Не обижай тревогой душу,в которой ненависть одна.Нельзя дышать, нельзя, жена,когда дитя за хлебом плачет…Да ты не бойся за меня.А как я жить могу – иначе?»3
О да – иначе не моглини те бойцы, ни те шоферы,когда грузовики велипо озеру в голодный город.Холодный ровный свет луны,снега сияют исступленно,и со стеклянной вышиныврагу отчетливо виднывнизу идущие колонны.И воет, воет небосвод,и свищет воздух, и скрежещет,под бомбами ломаясь, лед,и озеро в воронки плещет.Но вражеской бомбежки хуже,еще мучительней и злей –сорокаградусная стужа,владычащая на земле.Казалось – солнце не взойдет.Навеки ночь в застывших звездах,навеки лунный снег, и лед,и голубой свистящий воздух.Казалось, что конец земли…Но сквозь остывшую планетуна Ленинград машины шли:он жив еще. Он рядом где-то.На Ленинград, на Ленинград!Там на два дня осталось хлеба,там матери под темным небомтолпой у булочной стоят,и дрогнут, и молчат, и ждут,прислушиваются тревожно:«К заре, сказали, привезут…»«Гражданочки, держаться можно…»И было так: на всем ходумашина задняя осела.Шофер вскочил, шофер на льду.«Ну, так и есть – мотор заело.Ремонт на пять минут, пустяк.Поломка эта – не угроза,да рук не разогнуть никак:их на руле свело морозом.Чуть разогнешь – опять сведет.Стоять? А хлеб? Других дождаться?А хлеб – две тонны? Он спасетшестнадцать тысяч ленинградцев».И вот – в бензине руки онсмочил, поджег их от мотора,и быстро двинулся ремонтв пылающих руках шофера.Вперед! Как ноют волдыри,примерзли к варежкам ладони.Но он доставит хлеб, пригонитк хлебопекарне до зари.Шестнадцать тысяч матерейпайки получат на заре –сто двадцать пять блокадных граммс огнем и кровью пополам.…О, мы познали в декабре –не зря «священным даром» названобычный хлеб, и тяжкий грех –хотя бы крошку бросить наземь:таким людским страданьем он,такой большой любовью братскойдля нас отныне освящен,наш хлеб насущный, ленинградский.4
Дорогой жизни шел к нам хлеб,дорогой дружбы многих к многим.Еще не знают на землестрашней и радостней дороги.И я навек тобой горда,сестра моя, москвичка Маша,за твой февральский путь сюда,в блокаду к нам, дорогой нашей.Золотоглаза и строга,как прутик, тоненькая станом,в огромных русских сапогах,в чужом тулупчике, с наганом, –и ты рвалась сквозь смерть и лед,как все, тревогой одержима, –моя отчизна, мой народ,великодушный и любимый.И ты вела машину к нам,подарков полную до края.Ты знала – я теперь одна,мой муж погиб, я голодаю.Но то же, то же, что со мной,со всеми сделала блокада.И для тебя слились в однои я, и горе Ленинграда.И, ночью плача за меня,ты забирала на рассветахв освобожденных деревняхпосылки, письма и приветы.Записывала: «Не забыть:деревня Хохрино. Петровы.Зайти на Мойку, сто один,к родным. Сказать, что все здоровы,что Митю долго мучил фриц,но мальчик жив, хоть очень слабый…»О страшном плене до заритебе рассказывали бабыи лук сбирали по дворам,в холодных, разоренных хатах:«На, питерцам свезешь, сестра.Проси прощенья – чем богаты…»И ты рвалась – вперед, вперед,как луч, с неодолимой силой.Моя отчизна, мой народ,родная кровь моя, – спасибо!5
О, сквозь кольцо пробитый путь,единственный просвет в отчизну!Но враг хотел кольцо замкнутьсовсем. Отнять дорогу к жизни.Был Тихвин взят. Рыча и злясь,фашисты лезут к Волховстрою.Всё туже смертная петляна горле города-героя.Нет! Не дадим петлю стянуть!Дорогу к городу – не троньте!И бьются за последний путьсолдаты Северного фронта.Войскам приказ – идти в атаку.Заданье получает взвод,где командир Семен Потапов.Он говорит: «Бойцы, вперед!Сейчас рубеж займем. За нимвраги. Они хотят прорваться.Смелей, бойцы! Не предадимжелезный подвиг ленинградцев!»Огонь. Ползут. «Вставай!»Рванулись.«За мною!» – крикнул командири вдруг упал с немецкой пулей,с проклятой пулею в груди.Бойцы – к нему. Но промедленьев атаке – проигрыш, конец.И командир в самозабвеньекричит: «Не подходить ко мне!За Ленинград – вперед!»Неистовего приказ. И верен взвод.И, прыгая через него,летит вперед и мнет фашистов.Штыки вонзает на бегув черно-зеленые мундиры……А он остался на снегу,как сотни красных командиров,как сотни тех, кто вел и звал,к себе не ведая пощады,своею смертью смерть попрал,витавшую над Ленинградом.А он лежал в крови густой,ничком, с простертыми руками,как будто прикрывал собойпод ним распластанное знамя.И что же – верно: кровь своюон, точно стяг, легко и гордопронес в решающем боюза жизнь твою, любимый город.За дочку, за жену, за мать,в ком эта жизнь горит и бьется,кто будет ждать его – так ждать,как ждут того, кто не вернется.6
Вот так, исполнены любви,из-за кольца, из тьмы разлукидрузья твердили нам: «Живи!»,друзья протягивали руки.Оледеневшие, в огне,в крови, пронизанные светом,они вручили вам и мнеединой жизни эстафету.Безмерно счастие мое.Спокойно говорю в ответ им:«Друзья, мы приняли ее,мы держим вашу эстафету.Мы с ней прошли сквозь дни зимы.В давящей мгле ее страданийвсей силой сердца жили мы,всем светом творческих дерзаний.Да, мы не скроем: в эти днимы ели клей, потом ремни;но, съев похлебку из ремней,вставал к станку упрямый мастер,чтобы точить орудий части,необходимые войне.Но он точил, пока рукамогла производить движенья,а если падал – у станка,как падает солдат в сраженье.Но люди слушали стихи,как никогда, – с глубокой верой,в квартирах черных, как пещеры,у репродукторов глухих.И обмерзающей рукой,перед коптилкой, в стуже адской,гравировал гравер седойособый орден – ленинградский.Колючей проволокой он,как будто бы венцом терновым,кругом – по краю – обведен,блокады символом суровым.В кольце, плечом к плечу, втроем –ребенок, женщина, мужчинапод бомбами, как под дождем,стоят, глаза к зениту вскинув.И надпись сердцу дорога –она гласит не о награде,она спокойна и строга:«Я жил зимою в Ленинграде».Гравер не получал заказ.Он просто верил – это надо.Для тех, кто борется, для нас,кто должен выдержать блокаду.Так дрались мы за рубежитвои, возлюбленная Жизнь!И я, как вы, – упряма, зла –за них сражалась, как умела.Душа, крепясь, превозмоглапредательскую немощь тела.И я утрату понесла.К ней не притронусь даже словом –такая боль… И я смогла,как вы, подняться к жизни снова.Затем, чтоб вновь и вновь сражатьсяза жизнь.Носитель смерти, враг –опять над каждым ленинградцемзаносит кованый кулак.Но, не волнуясь, не боясь,гляжу в глаза грядущим схваткам:ведь ты со мной, страна моя,и я недаром – ленинградка.Под эстафетой вечной жизни,тобой врученною, отчизна,иду с тобой путем единым,во имя мира твоего,во имя будущего сынаи светлой песни для него.Для дальней полночи счастливойее, заветную мою,сложила я нетерпеливосейчас, в блокаде и в бою.Не за нее ль идет война?Не за нее ли ленинградцамеще бороться, и мужаться,и мстить без меры?..Вот она:«Здравствуй, крестниккрасных командиров,милый вестник,вестник мира.Сны тебе спокойные приснятся –битвы стихлина земле ночной.Людинеба больше не боятся,неба, озаренного луной.В синей-синей глубине эфирамолодые облака плывут.Над могилой красных командировмудрые терновники цветут.Ты проснешьсяна земле цветущей,вставшей не для боя – для труда.Ты услышишьласточек поющих:ласточки вернулись в города.Гнезда вьют они – и не боятся!Вьют в стене пробитой, под окном:крепче будетгнездышко держаться,люди больше не покинут дом.Так чиста теперь людская радость,точно к миру прикоснулась вновь.Здравствуй, сын мой,жизнь моя,награда,здравствуй, победившая любовь!»Вот эта песнь. Она проста,она – надежда и мечта.Но даже и мечту врагихотят отнять и обесчестить.Так пусть гремит сегодня гимнодной неутолимой мести!Пусть только ненависть сейчас,как жажда, жжет уста народа,чтоб возвратить желанный часлюбви, покоя и свободы! Севастополю
«Подводная лодка уходит в поход…»
Капитану подводной лодки Грищенко
Ленинградская осень
Блокада длится… Осенью сорок второго года ленинградцы готовятся ко второй блокадной зиме: собирают урожай со своих огородов, сносят на топливо деревянные постройки в городе. Время огромных и тяжелых работ.
Ненастный вечер, тихий и холодный.Мельчайший дождик сыплется впотьмах.Прямой-прямой пустой Международныйв огромных новых нежилых домах.Тяжелый свет артиллерийских вспышекто озаряет контуры колонн,то статуи, стоящие на крышах,то барельеф из каменных знамени стены – сплошь в пробоинах снарядов…А на проспекте – кучка горожан:трамвая ждут у ржавой баррикады,ботву и доски бережно держа.Вот женщина стоит с доской в объятьях;угрюмо сомкнуты ее уста,доска в гвоздях – как будто часть распятья,большой обломок русского креста.Трамвая нет. Опять не дали тока,а может быть, разрушил путь снаряд…Опять пешком до центра – как далёко!Пошли… Идут – и тихо говорят.О том, что вот – попался дом проклятый,стоит – хоть бомбой дерево ломай.Спокойно люди жили здесь когда-то,надолго строили себе дома.А мы… Поежились и замолчали,разбомбленное зданье обходя.Прямой проспект, пустой-пустой, печальный,и граждане под сеткою дождя.…О, чем утешить хмурых, незнакомых,но кровно близких и родных людей?Им только б доски дотащить до домаи ненадолго руки снять с гвоздей.И я не утешаю, нет, не думай –я утешеньем вас не оскорблю:я тем же каменным, сырым путем угрюмымтащусь, как вы, и, зубы сжав, – терплю.Нет, утешенья только душу ранят –давай молчать…Но странно: дни придут,и чьи-то руки пепел соберутиз наших нищих, бедственных времянок.И с трепетом, почти смешным для нас,снесут в музей, пронизанный огнями,и под стекло положат, как алмаз,невзрачный пепел, смешанный с гвоздями!Седой хранитель будет объяснятьпотомкам, приходящим изумляться:«Вот это – след Великого Огня,которым согревались ленинградцы.В осадных, черных, медленных ночах,под плач сирен и орудийный грохот,в их самодельных временных печахдотла сгорела целая эпоха.Они спокойно всем пренебрегли,что не годилось для сопротивленья,всё отдали победе, что могли,без мысли о признанье в поколеньях.Напротив, им казалось по-другому:казалось им порой – всего важнейохапку досок дотащить до домаи ненадолго руки снять с гвоздей……Так, день за днем, без жалобы, без стона,невольный вздох – и тот в груди сдавив,они творили новые законылюдского счастья и людской любви.И вот теперь, когда земля светла,очищена от ржавчины и смрада, –мы чтим тебя, священная золаиз бедственных времянок Ленинграда…»…И каждый, посетивший этот прах,смелее станет, чище и добрее,и, может, снова душу мир согреету нашего блокадного костра.Поделиться с друзьями: