Чтение онлайн

–– Но зачем тебе это понадобилось, Леонардо?!

–– Я просто хотел устроить праздник веселья, только и всего…

–– Для чего?!

–– Для того, что мне необходимо было пристальнее вглядеться в лица смеющихся, чтобы понять, как работают мышцы лица во время смеха, и потом зарисовать их улыбки для возможных будущих картин… Ведь и в «Тайной Вечере», насколько вы знаете, ваше Высочество, я пользуюсь тем же методом.

–– Да, я знаю, – не переставал улыбаться герцог. – Не соскучишься с тобой, ей Богу!.. Монахи Мария делле Грацие жалуются, что ты очень медленно работаешь над «Тайной Вечерей», но я-то тебя понимаю…

–– Работа над картиной идёт медленно ещё и потому, ваше Высочество, что у меня нет подмастерьев, способных готовить краски, и мне всё приходится делать самому, а это отнимает у меня очень много времени… Я давно хочу обратиться к вам с просьбой позволить мне открыть при Дворе вашего Высочества Академию Живописи с набором в неё учеников…

Герцог Людовико задумался. Поглаживая мягкой холёной рукой свою чёрную окладистую бороду, он не торопился с ответом. Медленно вышагивая по залу приёмов, он тянул время.

–– Ты же знаешь, Леонардо, что я временно занимаю пост государя Ломбардии, – наконец ответил он после долговременной паузы. – Не сегодня-завтра моё опекунство над племянником Джан-Галеаццо закончится, и тогда он станет полноправным правителем… Позволь я тебе создать при Дворе Академию Живописи, но что будет с ней, когда на престол сядет мой племянник?!.. Мне не хотелось бы тебя огорчать, но моё и твоё начинание с началом его власти может быть разрушено!

Леонардо растерялся и не сразу понял, куда клонит Людовико Сфорца.

–– Что значит: «что с ней будет», ваше Высочество? – спросил он. – Джан-Галеаццо, как вы знаете, сам давно обучается у меня искусству живописи и мечтает об Академии… Ему ли разрушать начатое нами?! Он говорит мне, что, пока вы государь, я должен обратиться к вам, а он поддержит мою просьбу и будет содействовать её созданию…

–– Так-то оно так, Леонардо, но ты многого не знаешь о том, что творится в стенах этого королевского замка… Мы, к сожалению, не равны с тобой по происхождению, и всего я не могу тебе рассказать, хотя уверяю: с удовольствием бы это сделал, зная, что ты никогда не дашь мне плохого совета! – он приблизился к Леонардо и, понизив голос, едва слышно произнёс: – Ты великий мастер, Леонардо!.. Тебе доводилось что-нибудь слышать о Дионисиевом ухе?

–– Слуховой подслушивающей трубе, вделанной в стены дворца, с помощью которой прослушиваются все комнаты?! – удивлённо воскликнул Леонардо. – Что заставило вас… Ах, извините! – осёкся он, осознав, что его вопрос по поводу причины, побудившей герцога заговорить о подслушивающем устройстве останется не только без ответа, но и настроит его против него.

–– После женитьбы Джан-Галеаццо на Изабелле Арагонской и моего венчания с Беатриче д’Эсте между нами возникла стена отчуждения, – тихо и вкрадчиво прошептал герцог Людовико. – Это всё, что я могу тебе сказать… И я прошу тебя, Леонардо, в этой стене – « стене отчуждения» – сделать Дионисиево ухо! – он увидел, что Леонардо покраснел, и добавил жёстким голосом, не терпящим возражений: – Выполнишь мою волю, и тогда я позволю осуществиться твоей мечте об Академии Живописи!

–– Простите, ваше Высочество, но вы иногда так говорите, что трудно разобрать – это в шутку или всерьёз! – чуть склонил перед ним голову Леонардо.

Герцог смягчился.

–– Ты просил меня узнать о Кристиане Гретто… – как запасной козырь для полного расположения к себе Леонардо оставил он напоследок эту тему, заранее предположив, что вопрос о Дионисиевом ухе осложнит между ними отношения.

Леонардо напрягся, метнув на него пытливый пронизывающий взгляд.

–– Члены тайного совета доложили мне, что у неё откуда-то объявился то ли отец, то ли брат, заставивший её заложить ростовщику дом и имение, которое она получила в наследство от сеньора Маурицио Гретто после его смерти. Вот уже семь лет, как в этом доме никто не живёт, так как нотариальная сделка не была должным образом оформлена из-за отсутствующего завещания… По суду эта тяжба может длиться бесконечно!.. – его голос опять стал вкрадчивым. – Более я ничего не знаю, но тебе, Леонардо, не об этом надлежит думать… Мой тайный кубикуларий Пармо Солонцо, состоящий на службе Священного Воинства Святого брата Марио Сантано, доносит мне из Флоренции о том, что ты ранее от меня скрывал…

Леонардо похолодел, и это не укрылось от взгляда Людовико Сфорца.

–– Ты вскормлен при рождении молоком дьявольской козы и был привлечён Священной Канцелярией за содомию… – процедил он сквозь зубы. – Тебе ли заботиться о свидании с женщиной и думать о любви, Леонардо?! Это может стать для тебя непоправимой ошибкой… Береги себя! К тому же Сантано замышляет против тебя нечто такое, от чего даже у меня стынет кровь в жилах, и сейчас только от меня зависит твоя дальнейшая судьба…

–– Я надеюсь, что вы в ней примете положительное участие! – нашёл в себе силы хладнокровно заметить Леонардо.

–– Если ты не будешь противиться моей воле…

–– Я к вашим услугам, ваше Высочество!

У Людовико Сфорца губы растянулись в самодовольной улыбочке.

–– Я знал, что мы поймём друг друга… Иди и делай то, что тебе приказано, и, пока я жив, тебя никто не тронет!

–– Благодарю, ваше Высочество!

Поклонившись ещё раз, Леонардо покинул зал приёмов. У него всё плыло перед глазами, а в голове царил хаос. Возвращаясь домой, он думал о том, что был на расстоянии одного вздоха от гибели, что сегодня ему опять посчастливилось, и мысленно он возносил хвалу Всевышнему, чья рука отвела от него беду. Но этот разговор с Людовико Сфорца ещё долго не выходил у него из головы и не давал ему покоя…

Г Л А В А 7.

И вновь Леонардо пришлось отложить работу над «Тайной Вечерей» и Колоссом. Дионисиево Ухо отнимало у него всё свободное время, и ему приходилось проводить дни и ночи в герцогском замке. Пустующий замок с его массивными мрачными сводами наводил на него смертельную тоску. Всех его обитателей, придворных подданных, герцог Людовико Сфорца вывез в Павию, в его загородный замок, под тем предлогом, что в Кастелло ди Порта-Джовиа будет проводиться строительный ремонт. Помощников у Леонардо не было, и всё ему приходилось делать самому. Используя вентиляционные отводы, имевшиеся в каждом помещении замка, он сравнительно быстро управился с проведением слуховых труб: всего за три с половиной года, и предъявил Дионисиево ухо для ознакомления герцогу Людовико Сфорца.

Герцог испытал ошеломляющий восторг, когда опробовал его на практике: оказалось, что оно опутывало не только верхние покои замка, но и подвалы оружейных, вещевых и продовольственных складов, а также тюремные камеры вместе с комнатами надзирателей и палачей. Однако радость Людовико Сфорца не была приятна Леонардо, так как наряду с ней он обрёл себе массу врагов, узнавших о том, что конструкцией и обустройством слуховых труб Дионисиева Уха занимался он. Даже те, кто раньше, казалось, до беспамятства были влюблены в него, стали его врагами, а сам Леонардо узнал о теневой жизни замка столько, что почувствовал себя опутанным змеиным клубком. Любовные интриги придворных, имевшие вид модного помешательства, переплетались с политическими. Герцог Людовико Сфорца, помимо супруги Беатриче д’Эсте, любовницы Чечилии Галлерани, – вышедшей к этому времени замуж за графа Бергамини, и взявшей его фамилию, – и множества мимолётных связей, завёл ещё одно любовное знакомство с девушкой знатного происхождения, но разорившегося рода. Её звали Лукреция Кривелли, ради которой он сделал её родного брата Матео Кривелли камерарием своего монетного двора. Он искусно уделял внимание всем, сочетая его с утончённым политическим коварством. Никто из женщин не мог ему противиться, потому что знали, что им грозит в случае их отказа. Если раньше поговорка «И стены имеют уши» была лишь условностью, намекавшей, чтобы собеседники не были излишне болтливы, то теперь она имела совершенно прямое значение. В стенах замка люди боялись говорить даже шёпотом, и то, что Людовико Сфорца не «докладывали стены», ему доносили его любовницы, их мужья и братья, считавшие себя обязанными это делать, так как герцог, наряду с отдыхом в постели с их жёнами и сёстрами, жаловал им весьма почётные должности при Дворе. Тех придворных, кому не нравилось поведение Людовико Сфорца, и они роптали на него, герцог отправлял в подземные казематы замка. Пострадал от него и его секретарь-летописец мессере Джорджо Мерула, рассказавший Леонардо о том, что Людовико не собирается отдавать престол племяннику Джан-Галеаццо и его супруге Изобелле Арагонской, а задумывает их отравить. Для этого герцог тайно заставил своих кубикулариев выкрасть у него из сада плоды тех деревьев, над которыми Леонардо проводил опыты с ядами. Это известие стало для него таким потрясением, что он не сразу от него оправился. И хоть он знал, что отравленные стволы деревьев не дают отравленных плодов, он считал себя причастным к замышляемому герцогом убийству.

На следующий день после их разговора Джорджо Мерула был отправлен герцогом в тюремное подземелье замка, а по Милану распространился слух, что Джан-Галеаццо тяжело заболел. За пределами замка на городских площадях и рынках слышался ропот о том, что его болезнь – это медленно действующий яд плодов из фруктового сада Леонардо. При Дворе не стало ни одного человека, который не жил бы в страхе. Ненависть придворных к Леонардо стала неистовой, как рвущийся из плавильной печи огненный жар. Изобелла Арагонская, жена Джан-Галеаццо, когда-то увлечённо бегавшая за ним со своей двоюродной сестрой Беатриче д’Эсте, теперь избегала с ним встреч и не позволяла ему встречаться с мужем. А Джан-Галеаццо между тем медленно умирал. Леонардо знал, что он не виноват и плоды с деревьев из его сада тут ни при чём, но расползавшиеся по замку и по городу слухи, что именно он виноват в начавшейся затяжной болезни законного наследника Престола, делали своё чёрное дело. Он обратился за помощью к Беатриче, с которой у него сохранились весьма дружеские отношения, но и она отнеслась к нему холодно и не помогла ему объясниться с Изобеллой, чтобы та поняла, что не он виновен в болезни её мужа. Эти две, ранее дружные девочки, ныне стали злейшими врагами, и он стал между ними. Беатриче д’Эсте была заинтересована в том, чтобы вина за отравление Джан-Галеаццо пала на Леонардо. В этом случае её супруг герцог Людовико Сфорца оставался незапятнанным и мог спокойно взойти на престол после смерти его племянника, о чём она мечтала и за что прощала все его любовные похождения и измены. Поняв, что она ему не поможет, Леонардо сделал вывод, что мечта стать Великой герцогиней Ломбардии затуманила рассудок Беатриче д’Эсте и прежняя искренняя девочка под воздействием мужа-тирана превратилась в настоящую хищницу-гарпию. Её противостояние с Изобеллой достигло такого апогея, что они открыто заговорили о войне.