Чтение онлайн

Не желая более оставаться в замке Кастелло ди Порта-Джовиа, Изобелла и Джан-Галеаццо переехали в Павийский замок, и оттуда Изобелла написала отцу в Неаполь, чтобы он с войском пришёл в Милан и освободил от Людовико Сфорца по закону принадлежащий им государственный Престол. Узнав об этом, герцог Людовико и Беатриче также обратились за помощью к французскому королю Карлу VIII, с которым у них на тот момент уже было дипломатическое соглашение о взаимопомощи. Политическая борьба за власть в миланском Дворе достигла такого накала, что все замерли в ожидании развязки, как природа замирает перед началом бури.

Леонардо, не желая больше слышать о придворных распрях, ставших ему тошнотворными, решил удалиться от Людовико Сфорца, получив от него обещанное вознаграждение за Дионисиево Ухо – солидный денежный гонорар и подписанный им документ об открытии Академии Живописи.

–– Не торопись пока заниматься «Тайной Вечерей» и Колоссом, – как бы, между прочим, напутственно, проронил ему герцог, отдавая в руки подписанное разрешение об открытии Академии. – На сегодняшний день они не так важны для Двора, как важна для него безопасность… Нам никто не гарантирует помощь французов. Ни граф Каспаро Бельджойза, мой поверенный при Дворе Карла VIII, ни даже сам Бог не в силах сказать мне о намерениях французского короля, а между тем мы сами должны суметь защитить себя от возможного нападения на нас отца Изобеллы Арагонской, короля Неаполя Альфонсо!.. Займись-ка пока, наряду с открытием Академии, изготовлением оружия… Нового оружия! – подчёркнуто выделил он последнюю фразу ударением. – Такого, какого ещё ни у кого не было! Я верю в тебя, мой Леонардо, что тебе удастся поразить его удивительными свойствами не только меня, но и весь мир!.. – он думал, что пафос высказанного окрылит мастера.

Леонардо же ничего не оставалось делать, как покорно принять рекомендацию герцога и пойти выполнять его очередной заказ, оставив на потом заботу о «Тайной Вечере» и бронзовом памятнике Дому Сфорца…

**** **** ****

Академия Живописи – «Leonardi Vinci Akademia» – его давняя мечта, наконец-таки сбылась! Теперь он мог принимать учеников… Как таковой её пока не было, и её открытие состоялось лишь формально, но Леонардо и этого было достаточно. Не имея университетского образования, он постигал научные истины самообучением и, будучи упорным и одарённым от природы, превзошёл в науках всех своих учёных современников, что, кстати, тоже было дополнительным поводом с их стороны для зависти и ненависти к нему. Они злорадствовали, что, имея огромные знания, он не в состоянии их кому бы то ни было передать. И откровенно боялись того, что, заполучи Леонардо возможность для набора учеников, то их ученики непременно бы от них переметнулись к нему, ибо его авторитет непревзойдённого мастера простирался далеко за пределы Ломбардии да и всей Италии.

И вот их страхи оправдались. Необразованный, по их мнению, доморощенный учёный, – хитростью и коварным обманом получивший у миланского государя разрешение принимать к себе на платные курсы обучения учеников с налоговой податью в государственную казну, – объявил о наборе учеников в его Академию Живописи. Леонардо же, помня слова учителя, Паоло Тосканелли, о том, что многие из молодых людей идут учиться не ради познания науки, а для того, чтобы изображать её знание для своих корыстных целей, проводил такой тщательный экзаменационный отбор учеников, что все опасения его учёных коллег оказались суетными. Все, кто ушёл от них, вернулись в их мастерские. Всем им Леонардо вынес свой приговор: ленивы и бездарны! Из огромного потока пришедших к нему молодых людей он отобрал лишь двоих: Чезаре да Сесто, сына небогатого миланского торговца; и Марко д’Оджоне, сына зажиточного ткацкого промышленника из Падуи. Их отличала разница в возрасте – Чезаре был старше Марко на семь лет, – но объединяло их знание в математике и прикладных науках; они проявили достаточную образованность в живописи, в геометрии и изготовлении темперы. Принимая их, Леонардо руководствовался не только первичными знаниями его будущих учеников, но и их внешним обликом, следуя своему незыблемому правилу: «Душа есть художница своего тела».

Чезаре и Марко имели статные атлетические фигуры, что облегчало Леонардо подбор им натурщиков. В этом подходе и подборе учеников он руководствовался ещё и экономическим интересом: для них не надо было нанимать профессионального платного натурщика, они сами могли успешно позировать друг другу, а сэкономленные деньги он откладывал на всевозможные непредвиденные случаи… Третий ученик для Леонардо стал полной неожиданностью. Он и предположить не мог, что возьмёт его к себе в мастерскую Академии. Им оказался нищий оборванец лет тринадцати – пятнадцати, смело вошедший в боттегу и протянувший Леонардо ладошку, на которой лежала медная монетка.

–– Для того, чтобы обучаться у меня, этого мало, малыш, – ласково, почти с отеческой грустью посмотрел на него Леонардо.

–– Нет, мессере, вы меня не так поняли, – вытер нос разорванным рукавом куртки подросток. – Эту монетку подарили мне вы!

–– Я?!

–– Да, вы… Вы меня не помните?!

–– Нет.

–– А, между прочим, эта монетка всегда приносит мне удачу, когда я подбрасываю её к кампаниле Сан-Джовани… Вспомните!

Леонардо напрягся и внимательней вгляделся в лицо мальчика.

–– Кажется, припоминаю… – вскинул он брови и озарился улыбкой. – Ну как же?!.. Ты меня развеселил своей ловкостью, украв её на рынке у какого-то … то есть, у Галеотто Сакробоско, когда я приехал в Милан!

–– Да, мессере! – воскликнул подросток.

–– Тебя ещё поймал этот…

–– Бенедетто Минотавр!.. Вы тогда руку ему сломали за то, что он хотел меня побить!

–– Ну да!..

–– Вспомнили?!

–– Тебя-то я вспомнил, но вот как твоё имя…

–– Джиано Джакомо Капроти!

–– Сын бедного башмачника, – окончательно вспомнил Леонардо разговор о мальчугане-воришке, происходивший в толпе горожан на рыночной площади во время праздника, посвящённого Святому Георгию.

Подросток, видя, что признан, заулыбался во всю ширь рта, обнажив ровный и красивый ряд белых зубов. Внешне он был очень привлекательным, и если бы не его нищенский вид, то вполне бы мог сойти за юного красавца. Меткий и цепкий взгляд художника сразу по достоинству оценил и его прекрасные физические данные. Он был прекрасно сложен, и в каждом его движении царила грациозная плавность, видимо, выработанная им долгими тренировками для уверенного карманного воровства.

–– Отец-то жив ещё?! – душевно просто спросил его Леонардо.

–– Да, жив, – застенчиво ответил Джакомо.

–– Всё так же пьёт и посылает тебя воровать деньги для его выпивки?! – голос Леонардо дрогнул от душевной боли.

–– Когда как… – пожал плечами мальчик. – Всё больше плачет по маме, говорит, что ему жить недолго осталось… Да вот он, за дверями вашей мастерской стоит, не решается войти, потому что не верит, что вы меня вспомните, узнаете и возьмёте к себе в ученики.

–– Так ты всё-таки пришёл сюда, чтобы стать моим учеником?!

–– Да!

–– Но… – Леонардо запнулся, увидев в глазах мальчика мгновенно застывший испуг от плохого предчувствия.

–– Мессере, – задрожал его звонкий голосок, – вы меня тогда спасли… Я и сегодня подбрасывал монетку к кампаниле Сан-Джовани… Она ударилась о колокол и возвестила мне удачу… Мессере Леонардо! – отчаянно воскликнул он и, бросившись к нему, прижался, как сын прижимается к своему отцу.

Леонардо погладил его по голове, у него на глазах выступили капельки слёз. Он сам был незаконнорождённый, знал, что такое быть обездоленным, и потому чувствовал душу этого мальчика, как свою.

–– Ну-ну, Джакомо, успокойся, – мягко вздохнул он. – Иди и скажи отцу, что я тебя вспомнил, узнал и… ты принят в мою Академию!

Мальчик поднял на него глаза, в них светилась такая преданность, что никакие его слова не понадобились Леонардо, чтобы понять, что он хочет сказать ему своим взглядом. Он ободрил его улыбкой и чуть отстранился от него.

–– Иди, скажи отцу, а то он волнуется и переживает… И возвращайся!

Джакомо опрометью кинулся к двери и исчез за ней. Леонардо захотелось взглянуть на его отца, и он вышел вслед за ним на улицу. День стоял превосходный, цвела сирень и апельсиновые деревья, и из садов веяло их прекрасным ароматом, на небе не было ни облачка. В тени большого цветущего куста сирени стояли, обнявшись, отец и сын.