Чтение онлайн

— Это все эмоции, дорогой. Я читал и стихи его, и прозу. Неприятно, а порой даже мерзко. Мертвечиной веет. Нам нужны другие таланты — бодрые, жизнеутверждающие. Вот как Пушкин в лучших своих творениях. — Он встал, давая понять, что аудиенция окончена, и добавил мягче: — Не сердись и не жалей о пропащих душах. Подданных у нас сотня миллионов. Бабы еще нарожают — и Лермонтовых, и Пушкиных. А крамолу надо вырывать с корнем.

Поклонившись, великий князь произнес:

— Подчиняюсь воле вашего величества. Хоть и до конца не согласен с ней.

— Ну, не огорчай меня, братец. Мы с тобой должны быть едины в мыслях и поступках.

— Я стараюсь.

Но Михаил Павлович, конечно же, не смирился. И немедленно поделился своей заботой с цесаревичем Александром, наследником русского престола. Будущий монарх озабоченно выслушал любимого дядю и сказал с тревогой:

— Полностью разделяю твои мысли, но не знаю, право, как еще воздействовать на папа. Он такой нетерпимый сделался в последнее время. Чуть не по его — сразу в крик.

— Знаю, знаю. А не поможет ли нам Мари?

— Нет, к сестре обращаться бесполезно. У нее, во-первых, все мысли о маленьком Саше — он родился слабенький, и врачи тревожатся за его жизнь. Во-вторых, она с Лермонтовым повздорила и теперь раздражается, как слышит его имя.

— Жаль, конечно. А твоя мама? Ведь она в восторге от его стихов, это всем известно.

— Ох, боюсь, мама тоже нам не помощница. К сожалению, родители отдалились друг от друга и встречаются лишь за завтраком или за обедом. Он — в делах, а она — в театрах и на балах.

— Что же делать, мой дорогой?

— Посоветуйся с Бенкендорфом. Александр Христофорович обладает способностью убеждать папа.

— Только не в нашем случае. Он с самого начала принял сторону де Баранта и хотел раздуть историю со второй, чудом не случившейся дуэлью. Еле удержали.

— Тогда, может, Нессельроде? Он же дипломат и умеет любое дело повернуть в свою пользу.

— Но весьма негативно относится к либеральным идеям и их носителям. Грибоедова погубил ничтоже сумняшеся. Нет, я не стал бы обращаться к Карлу Васильевичу.

— Получается, больше не к кому. Не к Нелидовой же. То есть, вероятно, папа и прислушался бы к мнению своей фаворитки, но просить Варвару о милости я не желаю. Да и ты, я думаю, тоже?

— Да, согласен, — завздыхал великий князь. — Все-таки попробуй сам как-нибудь при случае. На прогулке, в приватном разговоре. Может, государь подобреет и изменит свое решение.

— Попробую, дядя.

Они по-родственному обнялись.

— Ни черта не попробует, — зло думал Михаил Павлович. — Побоится навлекать на себя гнев отца.

— Вряд ли стоит даже пытаться, — в свою очередь размышлял Александр. — Если отказал даже брату, своему любимчику, то меня только отругает.

Тем дело и кончилось.

С предписанием немедленно выехать к месту назначения Лермонтов 20 апреля вышел из заключения. Сел в коляску, поданную Андреем Ивановичем, и сказал с улыбкой:

— Ну, готовься, дядька, к дальней дороге.

— Это, стал-быть, куда же, Михаил Юрьевич?

— Снова на Кавказ.

У слуги даже щеки ввалились.

— Как, опять? — Он перекрестился. — Да за что ж такая немилость, Господи?

— За дуэль, вестимо. Очень государь-император был рассержен. Ножками топал, ручками хлопал: «А сослать, — говорит, — поручика Лермонтова к такой-то матери!» Вот и закатали.

— Свят, свят, свят! Как же бабушка без вас будут?

Михаил развел руками.

— Да уж как-нибудь. Буду приезжать в отпуск. Коли не убьют. — И велел кучеру: — Трогай, голубчик: надобно к Краевскому. А потом домой.

У Андрея Александровича он получил экземпляры только что полученной из типографии книжки «Героя нашего времени». С умилением смотрел на обложку, перелистывал страницы и никак не мог оторваться — так отец любуется своим новорожденным первенцем. И вполуха слушал издателя: тот говорил, что расходится книжка превосходно, в первые три дня продали полторы тысячи, и пришлось допечатывать; в светских салонах только и разговоров, что о новинке; все на стороне Лермонтова — против де Баранта — и переживают из-за назначения его на Кавказ.

— Да ты слушаешь ли меня, Мишель?

Поэт поднял на друга рассеянные глаза.

— Что? Прости, я отвлекся. Да, Кавказ… Ничего, как-нибудь переживем. Я предполагаю задержаться на этом свете еще, как минимум, лет на шесть.

— Не шути такими вещами, пожалуйста.

— Я и не шучу.

— Уж не Александра ли Филипповна Кирхгоф тебе нагадала?

— Нет, конечно. Я и не бывал у нее ни разу. Все ее гадания — это вздор. Сам все знаю про свою судьбу.

— Что же ты знаешь?

— А об этом — молчок.

Михаил взял с собой три пачки книг, перевязанные бечевкой. Объяснил: для подарков любимым людям. Краевский при этом пожевал губами, вроде размышляя, сообщать или нет, но все-таки сказал:

— Знаешь ли, княгиня Щербатова в Петербурге.

Лермонтов взглянул с интересом.

— Вот как? Она вернулась?

— К сожалению, да…

— Отчего «к сожалению»? Де Барант уехал, и столкнуться с ним у нее в доме мне не посчастливится.

— Оттого что возвратилась по печальному поводу.

— Бабушка?

— Нет, сын.

Охнув, поэт даже опустился на стул.

— Миша-маленький умер?

— Да, увы. Она оставляла ребенка на Серафиму Ивановну и нянек, а те чего-то недоглядели — пневмония, плеврит — и малыш скоропостижно скончался.

— Ах, бедняжка Мэри!

— Говорят, она все время плачет.

— Надо бы к ней заехать.

— Надо ли?

— Я сегодня вечером собираюсь к Карамзиным и спрошу у Софьи Николаевны. — Он снова встал, чтобы уйти, но замешкался уже у дверей. — А не знаешь ли ты что-нибудь об Эмилии?

Краевский сразу не понял.

— Ты о Мусиной-Пушкиной?

— Разумеется.

— Нет, не знаю. Видел самого в Благородном собрании — он как всегда, был благожелателен и учтив, никаких тревог на физиономии.

— Что ему тревожиться! Не ему же рожать!

Михаил отправился домой. Бабушка встретила его на пороге гостиной — увидав, воскликнула:

— Похудел-то как! Смотреть не на что. Кожа да кости. — Обняла и всплакнула. — Я как чувствовала, Мишутка. И гадания были нехорошие.