Лермонтов и его женщины: украинка, черкешенка, шведка…
Шрифт:
— Монго?
— Они самые. Не застав вас, выпили одни полуштоф водки и теперя почивают в гостиной.
— Слышу, слышу храп богатырский.
Монго продрал глаза и полез пьяно целоваться. Оказалось, по совету его величества он снова поступил на военную службу и был назначен в тот Нижегородский драгунский полк, где служил Лермонтов. Предлагал ехать на Кавказ вместе.
— Можно вместе, если не завтра.
— Отчего ж не завтра? — удивился родственник. — По таким-то погодам ехать в удовольствие.
— Нет, пока еще не готов. У меня дела.
— Да какие дела, коль тебе приказано ехать в полк?
— Мало ли чего. Обойдутся. Порцию свинца я всегда получить успею.
— Отдадут под суд.
— Я возьму бумагу у доктора: просквозило дорогой, заболел, две недели в горячке бился.
— Может, ты совсем ехать не намерен?
— Нет, намерен, конечно. Но не завтра.
Монго догадался.
— Так тебя Щербатова держит?
Михаил улыбнулся.
— Как еще держит! Прямо железной хваткой.
— Может быть, и женишься?
— Может, и женюсь. Только не теперь. Послужить на Кавказе все-таки придется. А потом, Бог даст…
Столыпин покачал головой в раздумье.
— Плохо представляю тебя под венцом.
— Я и сам себя плохо представляю. Но мечтать-то никому не заказано. Коли не убьют, попрошусь в отставку и увезу молодую жену в Тарханы. Стану жить, поживать, сочиняя повести и поэмки…
— …и делая детишек.
Лермонтов рассмеялся.
— Почему бы и нет? Чем я хуже других, право слово? Лет пять семейного счастья я бы выдержал.
— А потом?
— А потом — не знаю. Эй, Андрей Иваныч, принеси-ка нам водки!
Подошедший слуга сонно доложил:
— Водки больше нету: Алексей Аркадьевич всю бутылку выкушали-с.
— А вина?
— Полбутылки хересу.
— Так тащи его!
Родственник предложил:
— А не поехать ли нам к местным чаровницам?
Но Михаил с неудовольствием отмахнулся:
— Извини, не поеду. Мне вполне достаточно Мэри.
— Ух, да ты и впрямь влюбился, как я погляжу. Раньше одно другому тебе не мешало.
— Был моложе и глупее.
— Жаль, что не хочешь составить мне компанию.
— Я бы с удовольствием, но потом будет совестно ей в глаза смотреть. Нет, уволь, Монго.
— Эх, Маешка, Маешка — видно, потеряли мы тебя как истинного гусара.
Столыпин уехал 19 мая. Десять дней прошли в светских развлечениях: гости, театры, выезды за город к знакомым, в их поместья. Много раз посещали Мартыновых. Лермонтов явно нравился Натали, а Столыпин — Юлии. Но развития отношений не было — все ограничивалось невинными забавами: чтением стихов, музицированием, прогулками. К тому же мадам Мартынова была начеку: с этими военными ухо надо держать востро, а тем более через сына до нее доходили слухи о разгульном нраве и того, и другого. Как-то раз нашла среди писем Николая список непристойной поэмки, от которой у нее потемнело в глазах. Николай отпирался, но в конце концов подтвердил, что сие сочинил не он, а Лермонтов. Несколько лет последнему было отказано от дома, лишь теперь, после всероссийской славы, его согласились принять.
Михаил писал Марии, но она отвечала: не могу отлучиться от больного отца, счет уже идет на часы. И когда полупьяного Столыпина погрузили в возок и отправили дальше на Кавказ, от Щербатовой принесли известие, что ее родитель скончался. Тут уж не до свиданий — похороны, поминки — грешно было даже заикаться.
Неожиданно из Петербурга к Михаилу заехал его бывший сослуживец, следовавший на Дон под начало их прежнего командира — Михаила Григорьевича Хомутова, год назад назначенного казачьим атаманом в Новочеркасск. Он предложил дальше двигаться вместе, побывать в гостях у генерал-майора. Лермонтов, поразмыслив, согласился.
25 мая отправил Марии записку: «Дорогая, завтра я покину Москву. Очень бы хотел попрощаться. Просто попрощаться, и ничего более. Удели мне несколько мгновений, если сможешь».
Она ответила: «Мы по-прежнему никого не принимаем, а тем более бабушка приехала из Петербурга, и к себе позвать не могу. Постараюсь вырваться завтра поутру и подъехать к твоему дому, чтобы проводить. Жди меня до половины девятого. Коль не появлюсь — значит, не смогла. Не взыщи. Твоя М.».
Михаил сидел печальный. Стало быть, не сможет. Он уже знал, как никто другой, все эти словесные штучки. Если прямо сказать боятся, прибегают к подобным ухищрениям. Чтобы, как говорится, подсластить пилюлю.
Все одно к одному.
Предначертанный ход событий изменить невозможно.
Мы — игрушки в руках судьбы.
На роду написано умереть холостым — холостым и умрешь. Никакие уловки не спасут. Никакие выверты.
Надо ехать на Кавказ. Во второй раз.
Если не считать посещений в детстве с бабушкой курортов.
Как военный — во второй. Значит, будет еще и третий — Бог троицу любит.
Значит, он еще увидит Москву и Петербург. Непременно увидит.
Накануне отъезда надрались вместе с сослуживцем. Андрей Иванович еле их добудился. Пили крепкий кофе, приходя в себя. Хмуро брились.
Около восьми кучер стал седлать.
Вышли на Молчановку в половине девятого.
Было по-летнему тепло, птички чирикали на ветках. Прихожане шли из церкви на Арбате. У ворот лежала здоровенная псина, греясь на солнце; голова на лапах, лишь коричневым глазом — в сторону людей и коней; иногда задумчиво чавкала, поднимая морду: «Мням!»
— Ну-с, поедем? — произнес сослуживец.
— Да, поедем, — согласился Лермонтов. — Пора, пора ехать, — но не трогался с места.
Наконец, стрелки на часах показали без десяти девять, дольше ждать было неприлично. Оба вскочили в седла, кучер — на козлах, Андрей Иванович — в повозке; точно так же, в повозке, кучер и слуга сослуживца.
— С Богом, в путь-дорогу!
Неожиданно из-за поворота Ржевского переулка показалась знакомая коляска. Михаил, вздрогнув, натянул поводья.
— Стойте, стойте!
Все увидели княгиню Щербатову в темном платье и с прикрытым вуалью лицом.
— Михаил Юрьевич, извините за опоздание. Еле вырвалась.
Он сошел с коня и, приблизившись, приложился к ее руке в шелковой перчатке. Мария прошептала:
— Миша, дорогой, единственный… Помни обо мне… Помни: жизнь моя от твоей зависит… Не рискуй напрасно…
— Обещаю, Мэри, — прошептал он в ответ.
В губы, в щеку поцеловать не решился — все на них смотрели. Лишь опять склонился к руке.
— До свиданья, Машенька.
— До свиданья, любименький.
Он отступил, кивнул, вновь вскочил в седло, обернулся, прощально махнул рукой.
Маша помахала напутственно.
Медленно разъехались.
Сердца у обоих стенали: свидятся ли еще?
«Дорогая Мэри.
Планы мои по дороге переменились. Должен был ехать в мой Тенгинский полк, штаб которого расположен в Тифлисе и куда был назначен я командиром взвода 12-й мушкетерской роты. Но остановился на три дня в Новочеркасске — навестил своего прежнего командира лейб-гвардии Гусарского полка, ныне — атамана Войска Донского генерал-майора Хомутова. Он-то мне и дал рекомендательное письмо к генерал-адъютанту Граббе [63] , что теперь командует всей Кавказской линией и Черноморской областью. Впереди поход против Шамиля. Коли отличусь в нем, может выйти мне всемилостивейшее прощение.
Прибыл в Ставрополь поутру 10 июня. Страшная жара! Камни плавятся, а уж люди — подавно. Граббе принял меня как отец родной, согласился с доводами Хомутова и зачислил в штабные адъютанты, чтобы взять с собою на марш. Я едва не прыгал от радости.
В Ставрополе нашел многих моих товарищей — Глебова [64] , Жерве, Фредерикса, Сашу Долгорукого, Сержа Трубецкого и, конечно, Монго. Здесь же служит при губернаторе близкий друг мой и родич Раевский. Словом, не скучаю. Подготовка к выступлению идет полным ходом. Отдыхаем мало, а уж про литературные дела мне пришлось забыть вовсе. Ничего, Бог даст, позже наверстаю.
Дорогая Мэри, обожаемая Мэри, напиши скорее о московском житье-бытье и своих намерениях на ближайшее время. Жду твоего письма с нетерпением.
63
Граббе Павел Христофорович (1789–1875) — генерал-адъютант, командующий войсками на Кавказской линии и в Черноморье (1838–1842). В июне 1840 г. Граббе определил Лермонтова в «Чеченский отряд» А. В. Галафеева. Во 2-й половине октября Граббе сам вступил в командование «Чеченским отрядом», и Лермонтов выполнял его прямые указания в боях с 27 октября по 20 ноября. Граббе высоко ценил Лермонтова и после экспедиции 1840 принимал его и Л. С. Пушкина у себя дома в Ставрополе. Около 14 января 1841 г. Граббе поручил Лермонтову, уезжавшему в Петербург, передать письмо А. П. Ермолову. Граббе представлял Лермонтова к наградам за храбрость и к обратному переводу в гвардию. Узнав о гибели поэта, писал: «Несчастная судьба нас, русских. Только явится между нами человек с талантом — десять пошляков преследуют его до смерти».
64
Глебов Михаил Павлович (1819–1847) — друг Лермонтова, секундант на последней дуэли. По окончании Школы юнкеров в 1838 был выпущен корнетом в лейб-гвардии Конный полк. Вместе с Лермонтовым участвовал в сражении при р. Валерик 11 июля 1840, отличился и был тяжело ранен. В апреле 1841 г. принимал в своем имении Мишково Лермонтова и А. А. Столыпина (Монго), ехавших на Кавказ. В Мишкове и после смерти Глебова хранился портрет Лермонтова с надписью: «Другу Глебову Лермонтов. 1841 год. Мишково» — и с полуистершимися стихами, а также кавказская шашка с буквой «Л.».