Чтение онлайн

— Мы веруем, что Лед свят и монолит, — твердо говорил Ферт. — Жить не по лыжне! Нам тут крещеных мягких знаков — ятей — не надобно…

— А их не трогаем, релижников, молитеся хоть стульчаку, — смирно поддакивал Еръ.

— А они, слепари, нас ловят и — за разлад удобоваримости — на солончаки ссылают бессрочно!

— А там вич воет и развалины бараков…

— Песцы дозорные, монастырские… Блоковые двенадцатиглавые! Буквоеды!

— Еще и на щеке лучинками слово «ров» выжгут… На латинке «побоку», значит — в отвал. Поймают, ослепки, мешок на тебя напялят — и на солончаки, на смирение…

— А на солончаках не сахароид! И алкалоидов нету… Потаскай-ка пудовики…

— Ты, друг-буква Юди, не кивай с сомнением — мол, это как? Как говорят, так оно и есть. Есть такое место — Пестрая Дресва и соляные копи там. Там, знаете ли, не солярий…

— Отогревают землю кострами и долбят кайлом — соль добывают. И едят ее же. Тоже — сыт не будешь…

— Оттуда люди не возвращаются. Там вич воет рабинно — и от этого тело сначала язвами покрывается, а потом белеет и кристаллизуется — буквы в цепочке перестраиваются.

— Схватили как-то одного нашего — Фиту, — давно это было, уж две ящерицы назад — и прямиком на солончаки…

— А там рытье-ковырянье под рык надсмотрщ, и сам постепенно превращаешься в соль — отложение.Это в притчах у Сола — всю ночь напролет поет император во дворце-растрелли, вьет трели, а наутро — расстреливают… Сколько сказаний, знаете ли, колымагический, эх-ма, рыализм… Мерзлота, мерзавцы…

— Зачем им соли-то столько?

— A-а, есть такая бредовая идея — льды засыпать, изменить природу человечества. Чтоб не скользило. Одно слово — Осл-поводырь!

Илья кивал, снимая котелок с огня. За клубнями и хлёбовом, подобрев к судьбе, говорили, что нет-нет, жить и с патрулями можно, каждому свой век по трубе ходить, и надо отделять беды от добра и десятину от соли, и где те солончаки и где, во-во, да-да… Позвольте, я еще зачерпну…

Потом внезапно перескакивали на другое — а вот Совы!..

— Да-а, други-буквы, патрули — пешки-малешки, их сбить-обогнуть раз-два плюнуть-растереть — а вот Совы!

— Это что еще за кто еще? — Илья, раздраженно.

— А это, друг-буква, такие, что как будто словно бы взялись…

— Они, Юди ты наш, живут под землей — не как мы, в ямке, а вообще — под землей, глубоко…

— Они очень древние. А сейчас разморозились и снизу лезут. У них — цивилизация, они по снегу босиком ходят… Закалка.

— Не совсем так. Просто у них уже не человечьи ступни, а начисто там все эволюционировало, ороговело, пожелтело — вроде птичьих лап. Поэтому — Совы.

— Совы, они ведь что делают — они советуют,тайно… Всем заправляют. Делами ворочают. Подмяли…

— Любят слегка перекусить — хвать человека и пополам его, как сосульку. Брызги, конечно, лужи, обрубки, хлещет… Соки выжимают.

— Как же с ними справиться, дядя Еръ? — испуганно спросил маленький Мык.

— А вот как. Один пимен утверждал, что надо у них перо вырвать, пархер, и им же в мозжечок воткнуть.

— Трудно. Пока накнокаешь тот мозжечок… Может, уж сразу — в гипофиз?

— Причем на темечке у них татуировочка обязательно — номерок, и они его шапочкой прикрывают.

— Пришли и володеют, пархеоптериксы. Для них Колы Москвы — лабораторные штативы. А мы — вивисекторны. В записях своих они называют нас — коротышки. Объясняют нам про нас. Трактуют!

— Да не тебе, якобы Юди, нам про то рассказывать, — ерничал морщинистый старичок Еръ. — Нос у тебя, как я погляжу, столь же хищноватый и глаза темные, влажные. Небось в подбрюшных перьях щиплет холодом?

Илья осовело кивал носом. «Под толщей льда есть огромные теплые озера и провалы в иное книжье — полая обетованная земля. Там жили на полочке Мы — наше пронумерованное племя, и сказано — там башен лом…» — рассказывал, выживши, дедушка Арон. «Здра-авствуйте, пожалуйста, ел кипалки, — кивал Илья задремывая. — И я в Мы, в мылоэйну… А на голове — прозрачная шапочка, тяжкая бестелесная ярмолка, радарка яхвенная… Инфернальные, видать, существа эти Совы. Носатые Птицы! Не доведи встретиться по-родственному». Сон про Сов совали в него назойливо — кошмарный, когтистый. На снегах сидит, раскинув грозно крылья, гигантская птица с пышным хохолком, огромной головой, могучим клювом — Зимородок. Выводит птенциальноЗимы. Они хотят есть. И у них узловатые лапы — чтобы запоминать Путь.

— Совы, безусловно, ужасны, — рассуждали у костра. — Но это, знаете ли, лишь плохо освещенная передняя настоящего тайного знания. Там глыбже…

— Эх, не пугай, Задрыго. И без того страшно.

Други-буквы жались в кучку, поближе к костру. «Как же мир устроен утомительно, — кивал спросонья Илья. — Зачем дольнему такие сложности?» Открылась темная, потаенная сторона Люка — страх. И здесь, средь букварей, в тиши и испареньях — дрожишь за жизнь. Нечего сказать, удружили. Или Совы заедят по-свойски, или на солончаки упекут, где вич воет. Две боязни скалятся — Циля и Кривда, это Еръ такую сказку вдалбливал. Ночью, мол, мы идем по кругу, а днем по льду — но один ер нас пожирает огонь, потому что человек рожден страдать, как искры костра — лететь вверх. Тут гляди под ноги — тут Кривда ходит с Цилей об руку…

— А давайте Сов на монастырь напустим, аннигилируем, — предложил Илья.

На него посмотрели. Кто-то приложил палец к губам: «Когти…» Сразу же все затихли. Потом заговорили оживленно о всяком:

— А не пустить ли песца на воротник?

— Мечты, мечты… Никчемный идеал…

— Засов — вот наш девиз!

Илья плюнул в костер и стал укладываться спать.

Настал вечер, когда Глаголь не вернулся. Ждали, не ложились, болтливо обсуждали положение. Не пришел он и на следующий день. Многие приуныли. Запасы таяли. Илья вызвался пойти на охоту. Позволив себе некоторый прагматизм, он обзавелся шубой, сшитой Фертом из песцовых шкурок, а под низ напялил кольчугу, которую морщинистый старичок Еръ смастерил из роговых блях слепой ящерицы. Еръ также принес наточенную тяжелую пику в меховом чехле, пристроил Илье за спину. При этом приговаривал:

— Питаться надо соразмерно. Клубни углеводны однобоко. Мяска бы хорошо, свежатинки. Ты там постарайся, однако — бей белки в глаз…

Илья надел верхонки, похлопал по бокам, кивнул всем и полез наверх. Поднимался по скобам задумчиво, отрешаясь уже от нижних забот, от огня костра и Сирот Льда. Надоели, тухлые кочерыжки. Плачут, хлопочут, ну их. Крышку примерзшую приподнял с трудом, выглянул осторожно — кажется, вроде тихо, высунулся — вроде тихо, вылез — тихо. Хо! Завораживающе заснеженно. Отвык в Люке.

Илья раскинул руки и низко поклонился: «Приветствую тебя, Белый Планктон! Аве, Идущий!» Он открыл рот и ловил на язык снежинки — вкусно, как в детстве. Тишина стоит шакетником.Утро выдалось нутряное, слегка безветренное — зазор между морозом и стужей. Метелки снежевики едва шевелят коробочками. Вдали чернеют грязные белые кирпичные избы домов и высятся мрачно грозные монастырские стены — жутковатая обитель безумного Ослепшего Поводыря, вьюжное кочевье, страсти-ордасти — Черковь Усекновения Троицы Главы Предтечи. Графика Колымосквы — черным-бело, как снежный змей. Его, кстати, за эти дни песцы изгрызли, прикопали. Куда-то делся, дохлятина. А может, и вообще привиделся, голову наморозило. Как и бибигон с лучеметом, в серебристой курточке… Былинки, сказаньюшки… Зато Совы реально вызывали опаску. Почудилось, что сейчас огромный клюв просунется меж сугробов, схватит за ворот, подбросит и проглотит. Склюет! «Не бойся. Твой снежный змей запущен в Каанан, — шепнул с неба дедушка Арон. — А Совы… Отмахнись, скажи только волшебное слово — «анахну», и будет хорошо».