Чтение онлайн

Ира, кстати, как только кончила сосать, опять принялась говорить — голова-то освободилась — пищала тривиальщину, святоша костяная, королевша. Пешки в мешках подвывали. А Кормилец, ферязь, спинджак, курдюк круторогий, внимал, сверкая очками, делал понимающее лицо: «Ох, херачит!»

Ил шепнул ему мягко:

— Господин Бен-Цви, у пархов каюр должен быть умней своего олешки…

В ответ Кормилец хотел было двинуть Ила ногой, но как-то смутился, поправил очки, пробормотал:

— Впал в оторопь, босявка? Гм…

— Уходим, уходим, уходим! — надрывно голосила Ира. — Вмерзнем в лед заодно, согревая дыханьем друг друга! Сохранимся надолго!

— Ага-га-га, — соглашалось мешковатое стадо.

«Ты, дура бесноватая, истероидная, хоть наблюдала льды вне холодильника? — хмуро думал отлупцованный, весь в рубцах Ил. — Голова ты фарфоровая, кликуша с голубиным сердцем. Сиди себе тихо, клюй да гадь, да несись, а не просись к орусам, в трясину снежную. Дочь короля-звездочета, слониха пернатая… Ну куда тебя несет, перелистывает… Слепой Го, а за ним и Ялла Бо, оба утверждали, что живут всего два вечных сюжета — евесть, как умер и воскресе Шмумер, и одись о возвращении домой… Ничего нового».

Ил ясно увидел — шестью внутренними глазами — как открывается «калитка», проем миров, пространственный тоннель — а там тьма и яма января, рельсы в снегу, колючая проволока вокруг, и какие-то существа в черных блестящих шкурах с малиновыми петлицами кремневыми прикладами загоняют прибывших в дощатые коробки на колесах — «бичевоз» — и отправляют Домой.

— Ты поведешь нас! — рукоятью плети Ира приподняла подбородок Ила. — Ты знаешь дорогу. Мы захватим ледокрыл. Ил и у тебя бульон вместо крови?..

Фанатики, подбирая полы мешков, полезли на помост. Безумные глаза, готовность растерзать. Какой-то энтузиаст выдрал из стены факел и капал раскаленной смолой на босые ноги Ила. Другой дергал его за веревку на шее:

— Веди!

— Домой, домой! — ревела толпа.

— Ты поведешь нас! — снова выкрикнула Ира. — Сказано было: «И вот, откель придет Некто и поведет немо. Омен».

— Знаками поведет, значит. Без слов, — пояснил Кормилец.

— Но на всякий случай мы тебе заранее язык вырвем, — улыбнулась Ира и причмокнула.

Ей из темноты подали шкатулку с дежурно жутко позвякивающими инструментами. Зец, подумал Ил. Зец, зец, зец.

Вдруг глыбы стен сами собой раздвинулись симсимно, разошлись, как на шарнирах, в проломы хлынул яркий свет, и в пещеру отовсюду стали врываться бородатые воины в шлемах с прозрачными забралами, с жезлами-парализаторами наперевес — Патрули Галахи. Облава — всем стоять, глядь! Руки перед собой ладонями вверх!

Возникла суматоха. У некоторых Уходящих оказались с собой посохи-зарядники, и началось побоище. Понеслась рубка-повалка, отчаянные попытки прорваться и уйти. Треск, вопли, короткие белые молнии. Уходящих было больше, и они были бешеные, но Патрулям не впервой, натасканные. Ил старался не попасть под раздачу, не путаться в ногах, отползал от этого мальчишества. Недолго бились. Постепенно бунтарей счастливо усмиряли и в пластиковые пурпурные коконы укладывали. Ира с Кормильцем на пару застыли паралично в объятьях — черты искажены, рты оскалены — так их вместе и тристанировали. Ил на десерт Дову-дворецкому — чудом нашел в давке — остатнюю руку в локте об колено сломал — успел! Чтоб если когда приключится у хама медвежья болезнь — то-то монстр повертится понуро!..

Когда все закончилось хорошо, к Илу подошел важный патрульный чин в сверкающих сапогах — благой капрал, китель с золотыми нитями, забрало поднято, торчит растрепанная в битве белая борода — осторожно снял грязную веревку у Ила с шеи, потрепал по плечу, заокал огорченно:

— Вот отступники, что творят, экое непотребство! Давно мы до них добирались, да все как-то оно по спирали… Спасибо еще, наш чип в их бич вшит — чуть что, любой чих — на пульте звенит потихоньку… Вы уж того, не серчайте, что нынче чуток запоздали — интересно было посмотреть, что дальше…

— Они, гады, хотели ледокрыл захватить и Уходить Домой! — срывающимся голосом докладывал Ил. — Мудрецов ругали, Лазаря поносили…

— Это вы молодец, что разузнали. Они будут наказаны, — задумчиво сказал патрульный.

— А как именно? — жадно спросил Ил.

— Ободраны кнутом и прощены. Станут смиренны, покорны и кошерны, не смея боле обращать злато избранничеств в свинейц. Шахер-махеры эти, алхизахен… Поспирали вчуже всуе… Снур халдейский! Их мясо слезет, а кожа заживет… другой жизнью… ближе к Свету… Помните у Бо: «Так рощи делаются проще, лишившись цветности листвы…» А вас награда ждет. Мы вас сейчас в перевязочную.

— Не надо! — охнул Ил.

Но его уже умело ткнули под ухо парализатором — хоп! — и он утих, успев пробормотать только формулу повиновения: «Вот я».

Осенний сумрак заползал в Зал-и-Вал — так теперь прозывался былой Столовый Чертог. Сквозняки, позевывая, кочевали по невеселым нынче коридорам Гранатового Дворца, с известных пор — городского раввината. Роскошные пирушки, пышные клюшки с пунцовым румянцем, вольное чтение по зернышку — славное прошлое, шумное минувшее — все в итоге накрылось белым талесом, свернулось в свиток, обернулось пыльным эхом, обросло мхом, покрылось пушистой плесенью. Вместо громыхающего хохота выпивох и заливистого визга сисястых саский — дряхлое «Ох-хо-хо» ицхаковых басен, как он в лес кого-то поволок, и скрип дверцы шкафа-арона — Плеснь Плесеней.

За господином И. что-то никак не приходили. За время обитания в БВР он побывал уже в шкуре Вреда (процесс превращения), исправительно отмучился Стражем (семь шкур!..), замкнуто настрадался Стольником (рассолу, шкурехи!) — а свята Мудрость не снизошла пока.

После разгрома банды «Уходящих Домой» его доставили в перевязочную,где торжественно, без хихиканья, вручили расшитую серебром перевязь с бантами — знак Приближения. Милостиво сосватали служить в Гранатовый Раввинат — пристроили помощником-размышляющим Шестого Постсоветника, обещав в награду еще золотой жетон за труды. Увидим, глядь. И так голова кругом идет. Жить оставили в прежней каморке на медные деньги, отобрав, правда, книжки и заменив их вавилонским многопудьем Книги — нету башен краше Раши!

Он сидел теперь с утра до сумерек, обряженный в траурной расцветки лапсердачную пару, длинными полами которой оказалось очень удобно протирать свои пыльные разношенные башмаки, а на башке имея сложное сооружение, многочекушечное, как колымосковская ивашка — сначала на макушке черная шелковая кипа, ее покрывает угольного отлива шляпа, а сверху нахлобучен шахорный малахай — одно слово, послал Бог на шапку! — сидел на тяжелом мореного мирта стуле с высокой резной спинкой, оставшемся от стихшего Чертога — стулом можно было в случае чего мужественно жахнуть по кумполу — сидел возле дверей в переставший быть слитным, разбитый на клерковы клетушки Зал-и-Вал — задом не елозил, тазом не егозил, сидел твердо, рассудочно, размышлял колко — коль уж раз размышляющий,мрачно покручивая отросшие прилично пейсы, хмуро поглядывая на просительно заглядывающих в глаза посетителей — раздраженно учил приходящие с улицы яйца с курицами задуматься, одуматься, подумать головенкой, а не обувкой (совал под нос свой тупоносый ботинок), о расщепляющих реальность бесчисленных последствиях послушания совету. Грядущие обузы, зуболишенья… Надо признаться — в рот смотрели, тварюшки!