Чтение онлайн

— Маклак, тихо! Шекет, шкет!

— Да утомил он всех вокруг со своими мидрашами… Рот за ушами…

— Пошел ты в Книгу блох ловить! Ступай читай!

— Ша, штиль! Тишина уже!

И., как положено, стоял недвижимо, уклоняясь от зла, внимал внимательно, зевая вовнутрь равнодушно — э-эх, вашу лапшу в нашу кашу, я знал, что у Мудрых и властных другая еда и одежда, но думал, что и книги и музыка у них другие, а тут та же пыжа за семью печатями, вчуже плетут кружеса, нежелание вложить в кружку кратко и яствно — смотрел с уважением, моргал понимающе, чем подтопил дедков ледок.

— Чем языком мести, ты вперед лучше Старших Свыше дальше послушай, — обратились к нему добродушно и положили четыре пальца на губы, то есть запечатай уста, сынок, и истовым иноком слушай послушно, что тебе говорят.

— Ты ж в полнейшем неведении… А в Книге зримо сказано: «Я тебе покажу!» Так слушай…

«И было. Когда с гневным газетным шуршанием кожистых крыл и грозным рыком репродукторов вполз на брюхе преужасный 52-й Год Дракона, выполз огненный гад — и народ, осерчав, поднялся на борьбу с косматой силой темною, восстал как на пожар как один — гражданин Рюмин и князь Вышинский, малешко, вполуха навести шороху, ну-с, разогнул он могучую сервильную спину, качаясь, как гумно в проруби, и дубина этой дубины, то ись гнева его, гуманоида, сулила уже вот-вот опуститься, но не попустил Господь-благодетель, и вот в оттепель, когда выл ветер, послал Лазаря, сына Моше, и тот вышел, пошел и вывел избранных из снежной пустыни, и учредил Республику, и назвал ее БВР… Ибо давным-давно, в допотопье, на одном из протонов, не то электронов жила-была ДВР — Дальне-Восточная Республика, про которую эйнсофнарком Уль-Бланк с гордостью прокартавил, как припечатал: «Далекая, но нашенская». А тут как тут как раз образовалась — БВР. И встала лагерем». («Краткий курс истории БВР»)

Было ль, не было ли, а августовским вечером, в теплый дождик, когда так чудно пахло придорожной пылью и зазаборной сиренью, Лазарь отворил калитку на Ближней Даче («щеколду закройте, пожалуйста, за собой», — вежливо попросил охранник, из студентов, откладывая газету), поднялся по скрипучим ступенькам, прошел через веранду и толкнул обитую ватным одеялом дверь. Пустое ведро, задребезжав, покатилось по полу. Пыльная слабая лампочка на длинном шнуре качнулась на сквозняке. Накурено, мусор. Изваяние Бланка в углу — цыгарки гасили о мраморную лысину, вкручивая герцевича. Флора в банках на подоконниках — цветы засохлые бессмертника. Три-четыре провалившихся стула. На столе, с которого давно ордой содрано сукно, чтобы употребить его на подкладку халата — отнюдь не поруганная Колымосква в гробу, с венчиком во лбу, упаси и избавь, а просто стояла сковорода с остатками яичницы с салом, валялись хребты воблы, обгрызенные жилы говяда, корки хлеба, стаканы, в одном — окурки и пепел, в бутылке еще немного оставалось. Маланья, пригорюнившись, со стаканом в руке сидел на толстом сосновом чурбаке, накрыв его своим расплывшимся организмом, и смотрел на огонь в железной печурке. Стрелок охотился на прусака, рысящего меж мослов, и пытался метким щелчком сбить его наземь. При этом ногой он, чугункин всадник, ворошил и валил пустые бутылки под столом. Каменный Зад, выпуча глаза и молотя руками, договаривал какие-то перлы Козлику и Хрящу. Лысаря вот что-то не было — опять по бабам-девкам, лавры рвать, неугомон? Одеты пестро — кто в мундире, кто в камзоле, кто в кольчуге, кто в теплой перпендейке. Компашка такая, что прямо на плашку! Мытые руки, горячее сердце, холодная водка, черешневый мундштучок. Сам Сапожник, как всегда, похаживал вдоль стола в штанишках с красными полосками и в резиновых сапожках, опустив голову и запустив руку за отворот френча. Нынче не в вонючих чувяках с шерстяными носками — уже цивилизационное достижение. Когда дверь заскрипела, он вздрогнул и быстро обернулся. Боится! И правильно.

— A-а, Кожевник, — сказал он, бегая барсучьими глазами. — Молодец, что пришла. Садысь, дорогой.

— Ну-ка иди сюда, — сказал Лазарь сквозь зубы. — Ну-ка выйдем на веранду.

Он схватил Сапожника за рукав, за дряблую сухую ручонку и, уже не сдерживаясь, потащил за дверь.

— Ты что же это, а? — зло выдохнул он, припихнув Сапожника к перилам. — Как что — так Кожевник, а как пить — то втихаря?! Ты что, отец родной, затеял? Ты забыл, что ль, все? Память отшибло? Так я тебе мозги вкручу обратно!..

Дверь распахнулась от пинка, и на веранду, пошатываясь, вывалились остальные придурки. Меж берез вожди косые, тонкошеии — товарищи Чубарый, Гнедой и Заседатель. Толкованище Апокалипсиса на Даче! Сходняк на сквозняке. Сапожник тотчас ободрился, лицо его опять обрело выражение всегдашнего горделивого идиотизма («Ну, полный же паран, — расстроенно подумал Лазарь, — ну как с таким работать?»), и он, боком отходя вдоль перил, вдруг гортанно крикнул:

— В дом эдэм! В дому пагаворим!

Эдэм, эдем, вздохнул про себя Лазарь, эх Сосо таксякий, каха-каха, Кац среднего рода, черствый и жесткий батоно, толоконное лобио, товарищ Паро как-никак во всех отношениях, Бар-Коба ты наш второй, шени деда, поручик джугсон, парсуна восковой персоны, Йоси Пелед — если им вдолбить по-настоящему, по первоязыкознанию… Тут тонкая рябина! Вот был он, по сказкам, в ссылке с Яковом Смердловым и плюнул тому в тарелку с супом. Тот брезгливо отодвинул, а Сосо усмехнулся в усы — а, обоссался! — и съел его порцайку. Замечательный бузин! Плюнуть в суп Иакову — это надо додуматься (надо, чтобы подсказали), это пойти другим исавом. А после Колымосква у него спьяну отсосала, и стал подворотный циннобер — И.Стал, тов. Ста, генералиссимус-симплициссимус, кандидобобер, Властелин Убогих, Погромовержец (как мы его дражнили), Угрюм-Бур, Бен-Иссарион, до хрена кликух у Пахана — и ведь из фанерки вырезан, а фанаберия зато!.. Вечно раздраженный, попыхивающий. Психический. Головой в паранойе тяжел. Шаги скаженьи! Кем себя воображает — непонятно… Возможно, засел у него, выгнанного семинариста, в мозговой соломе диктант «Образ Авраама, отца народов» (садись, двоидзе) — и не выковырять теперь из диктатора, увы… Подручного императора кличет «Ти, Берий» и рассказывает на минхерском про Акатуй Кесарийский, где зубы крошатся от бери-бери…

Лазарь вспомнил талмудическую максиму: «У каждого вождя за плечами привязана корзина со змеями». Сиречь несветлое, круче тучи, заплечных дел прошлое — чистый гуталин. Лазарь хмыкнул. Гуталин супротив нашего Нафталина (мудрого Френкеля) — что чахлая чача поперек первача-сивкача. Битва Гога и Синагога. Враг будет разбит, победа будет за нами! Наша будет возьмет. Враки сменит истина. Если заветный разветвленный план осуществится, и от раззявы Колымосквы удастся навсегда отцепить Жи, то останется — опа!.. Сиднем думать будете — или другим чем — ну, неважно, это вопрос семантики… А замысел проскочит — сомненья нет. Все заранее четко расписано, по косточкам. Нам даже мешает, пожалуй, отсутствие судьбоносного раздолбайства, не хватает загулов фантазии в безумных гипотезах, проколов в прозрениях, зазора смыслов в толкованьях снов… Матерьяльщики! Мы твердо знаем, что коровы не едят коров. А так хочется иногда по-хасидски сорваться в пляс, хряпнуть водк, заехать в морд… Изход — таки запой. Лазарь расправил в улыбке грубое, тяжелое, властное лицо со складками, лихо сдвинул на ухо старомодный картуз и медленно, набычась, пошел на тирана, пятившегося за спины соратничков.

Обычно было очень удобно, а временами даже забавно, дергать за веревочки — играть на Даче! — и смотреть, как эта рябая кукла открывает воняющий рот с гнилыми прокуренными зубами — там ада! — что-то там лопочет, поднимает тосты за великий терпеливый народ. Что ж, каждому народу — по его Изходу, лехаим! Мы-то — Заречные. А у этих чуд природы — кругом через пень-колоду, почем фунт унт… Стук сапожного молотка — не сносить башка! Коемуждо — по вождям его. Бетх. Аппассионата. Бехт. Паранойя. Дэвушка и Смерш. Что за жизнь-то, прости Яхве! После розовой юности юзовских рудников три раза счастлив был: 1) Когда под Храм Ихний в штольню взрывчатку подложил, выполнил задание, разрушил и сумел выкрутиться. 2) Когда катакомбы мраморные, имени себя, заминировал увертливо, а план подземных переходов спрятал в яйце, снесенном в пролетарский праздник, а то яйцо зашил в шапку и сбросил в заброшенную шахту. 3) И сейчас.

Все, как надо. Будто на рудничных посиделках. Шипят, хари скалят, обступают, коротконогие. Сапожник сбоку ваксу метит, подкрадывается с косарём, знаки подает.

— Ну, здравствуйте, товарищи тараканищи! — быстро сказал Лазарь, озираясь и сжимая волосатые татуированные кулачищи. — Ну, держитесь, гоим!..

Потом они все сидели в рабочем (а мож и крестьянском) кабинете, за длинным дубовым столом. В углу, где киот, горела лампа под зеленым абажуром. За высокими, задернутыми толстыми шторами окнами была ночь — там наверняка мельнично мелькала крыльями вьюга, вымазанный в муке валил снег — а снаружи сего, здесь, в тепле, вальяжно расхаживал по мягкому ковру Трубчатый, задумчиво постукивая своим посохом.

— После подобного безобразного инцидента, — говорил он тихо, как бы себе под нос, совершенно уверенный (ну, больной же), что его внимательно слушают, — когда Лазарь Кожемякович неправильно себя повел, а мы все пошли у него на поводу, я думаю, надо перед ним строжайше извиниться и самым серьезным образом наказать. Наполеончиком захотел стать, из Лазаря в цезари! А мы не позволили. Хорошо ли он поступил? Я думаю, нехорошо, и сам Желдор Моисеевич со мной согласится. Вот он тут говорил, что больше не будет. Но можно ли ему верить?..

И якобы отрешился, якобы уставился куда-то, думу думая, углубился в неведомые углы. И все сидели, покряхтывая, ждали.

— …Я думаю, можно!

«Правильно говорит, — устало думал Лазарь, — точно как я ему вчера написал. Выучил, что ли? Я думаю, выучил. Или подглядывает как-то в бумажку незаметно… И паузы делает, где положено. Не-ет, смышленое все же животное. Ряба. Только без интонаций бубнит, к прискорбию, вяло. Чурчхела на ниточке. Чертова кукла. Бес, но ватный, оспою изрытый».